Волчицы с Уолл-стрит - Паулина Брен
Но суровая реальность выглядела так: женщинам, управлявшим этими отделами, было некуда расти. Это и был их стеклянный потолок [91] (хотя самого выражения еще не придумали), потому что «в мужские биржевые залы женщина, будь то клиентка или служащая, проникает крайне редко. Она может ходить по магазинам, голосовать, ездить в метро и работать в конторах бок о бок с мужчинами, но когда дело доходит до торговли акциями — сегрегация незыблема» [92]. Продавать акции женщинам, которые рвались вкладывать деньги в ценные бумаги, — это одно, совсем другое — позволить проводить операции на бирже им самим.
Нью-Йоркская фондовая биржа, переехавшая в 1903 году в свое нынешнее неоклассическое здание с колоннами на пересечении Брод-стрит и Уолл-стрит, по слухам, стала ареной примечательного инцидента: в 1927 году, незадолго до великого краха, одна женщина попыталась приобрести место на бирже. Совет управляющих, заглянув в устав, с удивлением обнаружил, что формально женщинам вход не запрещен. От кандидата требовались лишь «ответственность, репутация и гражданство» [93].
В октябре 1929 года фондовый рынок рухнул, увлекая за собой женские отделы и все, что они символизировали. Миллионы американцев вложили в биржевую игру все до последнего цента — и теперь полностью лишились сбережений. Страна ополчилась против Уолл-стрит. Разъяренные граждане переименовали банкиров в банкстеров [94], а Уолл-стрит сравнивали с Диким Западом. Федеральное правительство было вынуждено вмешаться, пообещав не допустить повторения катастрофы.
До этого момента банки Уолл-стрит совмещали две функции: коммерческую (прием вкладов и выдача кредитов) и инвестиционную (покупка, продажа и размещение ценных бумаг). Теперь подобная практика была признана конфликтом интересов, ставившим под угрозу сбережения простых вкладчиков, поскольку банки использовали их деньги для собственных инвестиций. В 1933 году Конгресс принял закон Гласса — Стиголла [95], и банки оказались перед выбором модели деятельности: быть одновременно коммерческими и инвестиционными им отныне запрещалось. Легендарный J.P. Morgan, к примеру, остался в коммерческом секторе, а шестеро его партнеров отделились и основали самостоятельную инвестиционную структуру, впоследствии ставшую известной как Morgan Stanley. Законодательная реформа преследовала цель стабилизировать финансовую систему и провести границу между Уолл-стрит и Мейн-стрит [96]. Закон Гласса — Стиголла оставался в силе до 1999 года [97], хотя банки начали обходить его ограничения уже в 60-х.
Когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну и мужчин призвали на фронт, женщины по всей стране заняли рабочие места, прежде принадлежавшие исключительно мужчинам, — в том числе и в зале Нью-Йоркской фондовой биржи. Восемнадцатилетняя Хелен Ханзелин из Куинса вошла в историю как «первая женщина, появившаяся в зале в часы торгов» [98] — если, конечно, не принимать в расчет «девушку-музыканта из оркестра, игравшего на новогоднем вечере три года назад», как язвительно уточнила The New York Times. Ханзелин приступила к обязанностям телефонного клерка в фирме Merrill Lynch, Pierce, Fenner & Beane в 9:30 утра 28 апреля 1943 года — под «шквал улюлюканья, выкриков, свиста и насмешек» [99]. Пресса описывала ее как «стройную, уверенную в себе молодую особу с вздернутым носиком, карими глазами и вьющимися — но не слишком — волосами, не то каштановыми, не то темно-рыжими»; на следующий день ее фотография появилась почти во всех газетах. Месяц спустя в зал направили Хелен Ковальски — или «Хелен Вторую» [100], как ее тут же окрестили, — еще одну женщину, телефонного клерка из той же конторы.
12 июля, пять недель спустя, сама биржа наняла 36 женщин для работы в зале в качестве вспомогательного персонала. Это были посыльные (позже их назовут раннерами — низшая ступень биржевой иерархии: те, кто буквально бегом переносил сообщения и заявки — клочки бумаги — от брокеров к клеркам и обратно), репо́ртеры (фиксировавшие сделки на месте) и клерки (принимавшие звонки в кабинах биржевых брокеров и регистрировавшие заявки). Для сотрудниц сшили специальную форму из камвольной шерсти: блузу «французского голубого» [101] цвета с вышитой на левом кармане аббревиатурой NYSE и ярко-синюю юбку.
На мгновение возникла иллюзия прорыва: к концу войны в зале работали 66 женщин. Но Люси Гринбаум, одна из немногих корреспонденток The New York Times, оптимизма не разделяла. Ее саму приняли в редакцию в 1940 году, но преимущественно поручали вести светскую хронику, и когда в мае 1945-го она писала о вынужденном исходе женщин с биржи, эта тема, несомненно, была для нее лично болезненной. Гринбаум подчеркивала, что Уолл-стрит принципиально отличается от других отраслей, где женщины сумели превратить рабочие места военного времени в «плацдармы для послевоенной карьеры». «Клепальщицы Рози» Уолл-стрит столкнулись с упорным мужским сопротивлением и неискоренимой убежденностью, что «женщины могут распоряжаться деньгами дома, если мужья не против, но от святая святых должны держаться на расстоянии хотя бы броска серебряного доллара» [102]. Наиболее ярко это разочарование выразила юная посыльная, которая, по словам Гринбаум, не выдержала и, сорвавшись, бросила мужчинам в зале: «Вы все живете во временах Баттонвудского платана! На дворе 1945 год». Журналистка добавила: «Рынок не спешил бурно реагировать на это известие» [103].
Возмущенные слова молодой посыльной [104] так и остались гласом вопиющего в пустыне, хотя некоторые из работавших в зале женщин не сдались и предприняли последнюю попытку — обратились к профсоюзам. Те вели долгие, но безуспешные
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 117 стр.