Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова
Она захлопнула блокнот, поднялась и огляделась. Чай так и стыл на столе, нетронутый. Она выкинула лимон, чай вылила в раковину, сполоснула кружку и пошла в спальню собираться. В спальне она открыла шкаф и достала старый рюкзак с потёртой молнией. Он был неудобный, с кривой спинкой, но рука привыкла к нему. Она начала кидать вещи - не методично, как Ивар, а вперемешку, руководствуясь внутренним списком, который никогда не записывала, но всегда помнила. Тёплые носки - даже летом, потому что в Карелии ночи холодные. Диктофон и запасные батарейки, она всегда боялась, что диктофон сдохнет в самый неподходящий момент, хотя такого не случалось ни разу. Карта с полустёртыми карандашными пометками. Фотография матери - та самая, с финским хутором, - вложенная между страницами блокнота. Ульяна не смотрела на неё, просто проверила, что фотография лежит на месте.
Она застегнула рюкзак, поставила его у двери и пошла умываться. В ванной плеснула в лицо холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними залегли тени. Спать хотелось невыносимо, но она знала, что, едва ляжет, мысли о завтрашнем дне разгонят любой сон. Она всё равно легла. Выключила торшер, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. За окном шумел дождь, и в его ровном шорохе ей слышалось что-то знакомое - особый ритм, как будто кто-то далеко-далеко перебирал жемчуг. Раз, два, три. Она закрыла глаза и не заметила, как уснула.
***
Ивар задержался у двери, придерживая её плечом, пока снимал ботинки. Левый шнурок опять развязался, тот самый, который он уже трижды затягивал сегодня. Надо бы выбросить и взять новые, но рука не поднималась: эти шнурки ещё с Метростроя, с последней смены, когда бригадир Кравченко хлопнул его по плечу и сказал: «Бергс, ты как хочешь, а я сегодня пораньше свалю, у дочки утренник». Он тогда ответил что-то дежурное, кажется, «давай, только завтра с тебя проходка». Завтра не наступило. Шнурки остались.
В квартире было темно, и Ивар не стал включать свет. Прошёл на кухню, ориентируясь по едва заметному прямоугольнику окна, и вдруг на секунду потерял ориентацию. Вот только что пол был внизу, а стена слева, и вдруг внутреннее ощущение перевернулось: пол стал потолком, стена - пустотой, и он висит в этой пустоте, как в том тоннеле, где компас сошёл с ума. Он зажмурился, вдохнул, выдохнул, открыл глаза. Пол был на месте. Так бывало уже не раз, и врачи только разводили руками. Ивар знал, что это не пройдёт, он просто научился ждать, пока мир вернётся в рамки.
Чайник загудел почти сразу - Ивар залил воду ещё утром, по привычке, которую привила мать: уходя, оставляй полный, вечером будет быстрее. Мать давно переехала обратно в Латвию, а привычка осталась. Как и многие другие, которые он не собирался искоренять. Пока вода закипала, он достал из шкафа жестяную банку с мятой. Банка была старая, ещё с рижским орнаментом по бокам, когда-то бабушка присылала в таких печенье. Теперь в ней хранилась мята, которую он покупал в аптеке на углу. Он заварил чай и сел за стол, подперев голову рукой. Перед ним лежал планшет со схемой усадьбы, которую скинул Глеб. Ивар вёл пальцем по линиям - прихожая, гостиная, лестница, - пока не дошёл до подвала. Палец замер. Подвал на схеме был обозначен пунктиром, словно тот, кто чертил, сам не был уверен, что он там есть. Ивар обвёл его красным, поставил знак вопроса и отодвинул планшет. Но даже когда тот погас, красный кружок ещё несколько секунд стоял перед глазами - как ожог на сетчатке.
Он поднялся, подошёл к шкафу и начал собираться. Рюкзак был тот же, с которым он спускался в тоннель пятнадцать лет назад. Лямка протёрлась до основы в том самом месте, где её перетирал ремень каски. Каску он оставил в раздевалке, когда писал заявление. А рюкзак зачем-то забрал. Как будто если выбросить всё сразу, то вместе с вещами исчезнет и последняя связь с тем, что случилось. Ивар не был суеверен, но некоторые вещи хранил. Он уложил термос, запасные батарейки, планшет в защитном чехле - чехол был исцарапан и потёрт, но менять его Ивар не собирался. Вещь работала, а остальное не имело значения. Свитер, смена белья, изолента. Он брал только то, что могло пригодиться, и ничего сверх. Руки двигались сами, без участия головы, тело помнило алгоритм сборов лучше, чем он сам. Уже закрывая рюкзак, он вдруг замер. Подошёл к двери и проверил замок. Дважды. Хотя точно помнил, что закрыл его, когда вошёл. Старая привычка - возвращаться и перепроверять, появившаяся после тоннеля, вместе со многими другими, и если уж шнурки он менять не собирался, то эту привычку ему навязали обстоятельства. Перед тем как лечь, он постоял у окна. За стеклом горели редкие окна, и в одном из них кто-то смотрел телевизор - по стене метались синие отблески. В кухне гудел холодильник, и гул этот походил на тот, что стоял в тоннеле перед появлением белого пятна. Ивар поймал себя на том, что вслушивается в него, пытаясь различить слова. Никаких слов, конечно, не было. Он выдохнул и заставил себя отвернуться.
Допил чай, вымыл кружку и поставил её на сушилку ручкой влево. Он не помнил, когда начал так делать. Кажется, после того случая в тоннеле: вдруг стало важно, чтобы вещи стояли на своих местах. Чтобы хоть что-то в этом мире было предсказуемо.
Лёг, закрыл глаза и приготовился к долгому ожиданию сна, он всегда засыпал трудно, с задержкой в несколько минут, за которые успевал прокрутить в голове всё, что случилось за день. Но сегодня мысли разбегались, как тараканы от света. Подвал усадьбы. Тоннель. Белое пятно в конце. Кравченко, который сказал: «Ты разве не слышишь?» - и пошёл в темноту, не оборачиваясь.
Ивар открыл глаза и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу.