Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Ты не виноват, — сказал Артём. — Она знает, что показать. Она лезет в голову и достаёт оттуда то, от чего ты не можешь отказаться.

— Ты смог.

— Я чуть не остался. — Артём посмотрел на свои руки. — Если бы не они, — он кивнул на остальных, — я бы до сих пор сидел там. С ней.

Денис проследил за его взглядом. Глеб, Ульяна, Евгения, Ивар — четверо, которые вытащили их обоих. Четверо, которые сами едва не остались в петле.

— Что тебя остановило? — спросил Глеб. Приложение озвучило вопрос механическим голосом.

— Сам не знаю. Может, вы. Я слышал, как вы ходили наверху, и что-то внутри меня говорило: «Они ещё здесь. Может, они ищут меня». А потом что-то треснуло. Глубоко под полом. Она встала и подошла к окну. «Кажется, кто-то всё-таки пришёл», — сказала она. И ушла. А я остался сидеть в темноте и ждать.

— Ты поэтому не спустился в подвал? — спросил Ивар.

— Я не знаю, почему. Может, она не пустила. Может, я сам не хотел. Она говорила: «Не ходи туда. Там холодно. Останься здесь, у камина». И я остался.

— Она и мне говорила, — сказал Артём. — Но я пошёл.

Они замолчали. Двое, побывавшие в петле. Один остался у камина, другой спустился в подвал. Оба выжили.

— Вы её освободили, — сказал Денис. — Я слышал, как камень треснул. Я слышал, как она вздохнула — как человек, который сто лет не дышал. И она ушла.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Я хочу домой, — сказал он. — Просто домой.

Евгения поправила плед на его плечах. Глеб смотрел в огонь. Ульяна сидела, обхватив колени руками, и пальцы её непроизвольно сжимались, будто держали невидимую ручку. Ивар молча подбросил ещё ветку. Артём сидел, глядя в темноту за костром, и молчал. Костёр горел. Денис дышал. И это было главное.

Артём сидел на поваленном бревне, уперев локти в колени, и смотрел в костёр. Его лицо, подсвеченное пламенем, казалось старше обычного — резче, суше, как дерево, из которого ветер выдул всю влагу. Он молчал дольше всех. Потом произнёс, не поднимая глаз:

— Я не помню её лица.

Все обернулись к нему. Он продолжал — медленно, трудно, будто каждое слово требовало усилия:

— Сестру. Лену. Я помню, что она была. Помню, как мы сидели на крыльце, и она меня фотографировала. Помню, как она смеялась, когда я не хотел сниматься. Помню... — он запнулся, подбирая слово. — Помню, что любил её. Но лица не помню. Как будто стёрли.

Повисла тишина. Ульяна сидела, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрела на Артёма. Ей хотелось что-то сказать, но слова, которые приходили на ум, казались фальшивыми. «Мне жаль» — слишком мало. «Ты справишься» — слишком рано. Она промолчала.

— Это камень забрал? — спросила Евгения.

— Да. — Артём наконец поднял глаза. — Я сам отдал. Хотя нет, не так. Я согласился. Я знал, что он заберёт что-то. Не знал, что именно. И когда он забирал, я чувствовал, как оно уходит — не больно, а... пусто. Как будто внутри была комната, а теперь её заперли.

Глеб смотрел на него и вспоминал, как сам стоял у камня. Как отдавал голос Алисы. Не саму Алису — память о ней осталась, все факты, все даты, все слова. Но голос пропал. Он больше не мог услышать его внутри головы — тот хрипловатый, смешливый голос, который звучал в нём все пять лет. Теперь там была тишина. И тишина эта была странно спокойной. Он подумал, что пять лет боялся именно этого — забвения, — а когда оно пришло, оказалось, что это не боль, а освобождение. Как будто он держал в кулаке осколок стекла и наконец разжал пальцы. Он смотрел в огонь и слушал тишину. Она была полной — не приглушённой, не смягчённой, а именно полной, как в вакууме. Пять лет он жил с голосом Алисы — тот звучал в нём постоянно, иногда громче, иногда тише, но никогда не замолкал до конца. Теперь голоса не было. Он проверял — снова и снова, как проверяют больной зуб, — и не находил ничего. Это не было облегчением. Это не было болью. Это было странно. Как будто ему ампутировали орган, о существовании которого он знал, но не думал, что без него будет так пусто. Он взял кружку с чаем и сделал глоток. Чай был горячим. Хоть что-то.

— У меня — голос, — сказал Глеб через приложение. Слова прозвучали механически, но разборчиво. — Алисы. Я больше не могу его услышать.

Ульяна подняла голову. Он встретился с ней взглядом — и увидел, что она понимает. Не всё, но достаточно. Она тоже потеряла что-то невидимое, невосполнимое, то, о чём нельзя рассказать другим. И это понимание связало их крепче любых слов.

— А я не могу писать, — сказала она негромко. — Не печатать — печатать могу. А писать рукой. Буквы рассыпаются. Как будто связь между рукой и головой оборвалась. — Она помолчала, потом добавила: — Это было самое моё. Не статьи, не расследования. А то, как я вывожу слова. Я с детства так думала — записывала и понимала. Теперь не могу.

Она замолчала, глядя на свои руки. Тело помнило. Тело требовало ручку, бумагу, движение кисти слева направо. Она попробовала написать пальцем на колене — просто провести букву «М». Палец сорвался, как будто она разучилась держать карандаш. Она сжала кулак и убрала руки в карманы куртки. Там лежал телефон. Она нащупала его, провела пальцем по экрану. Печатать она могла — быстро, почти вслепую, как дышать. Но это было не то. Раньше она думала руками. Теперь она думала большими пальцами. Как будто ей заменили язык.

Ивар, сидевший чуть поодаль, пошевелился. Он молчал весь вечер, и все уже привыкли к его молчанию. Но теперь он заговорил — тихо, ровно, как всегда:

— Я не знаю, где выход.

Евгения хмыкнула:

— В смысле?

— В прямом. Я потерял чувство направления. Я смотрю на карту и не могу сопоставить её с тем, что вижу. Как будто у меня украли