Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Он поднял голову и посмотрел на небо, где сквозь рваные облака уже проглядывали первые звёзды. Раньше, глядя на них, он точно знал, где север. Теперь это были просто точки, никак не связанные с ним. Евгения посмотрела на него долгим взглядом, потом вдруг усмехнулась, невесело, но и не зло.

— А я не чувствую запахов. Вообще. Ландыш, дым, хвоя, твой дурацкий мятный чай — ничего. Как будто нос заткнули пробкой. Я врач. Я привыкла доверять обонянию. Теперь у меня его нет.

Она сказала это буднично, как говорят о пустяке, но пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Ты поэтому всё время принюхивалась, — сказал Ивар. — В доме. Я заметил.

— Привычка. Тело помнит, что надо нюхать, а сигнала нет. Глупо.

— Не глупо, — сказал Глеб. — Ты проверяла реальность. Это правильно.

Они замолчали. Огонь потрескивал, выбрасывая в серое небо снопы искр. Где-то далеко, за озером, прокричала ночная птица — и этот звук показался странным, почти чужим. Как будто они забыли, что в мире ещё остались живые существа, кроме них самих.

— Мы заплатили, — сказала Ульяна. — Все пятеро. И ещё Денис заплатил временем. Он не знает, сколько его не было. Может, никогда не узнает.

— Это справедливо? — спросил Артём.

Никто не ответил. Потому что ответа не было.

— Нет, — сказала Евгения. — Это не справедливо. Но мы согласились, мы не жертвы, мы сами выбрали.

— И каждый получил по своему больному месту, — добавил Ивар. — Артём — лицо и смех сестры. Ты — обоняние. Я — направление. Ульяна — письмо. Глеб — голос. У каждого — самое дорогое. То, без чего мы — не мы.

— Но мы всё ещё мы, — сказал Глеб.

Он произнёс это медленно, стараясь контролировать голос, и слова прозвучали глуховато, но твёрдо. Ивар поднялся, подошёл к костру и высыпал в огонь остатки печенья «Юбилейное» — того самого, из сине-белой пачки. Печенье вспыхнуло, почернело и исчезло.

— Это зачем? — спросила Евгения.

— Бабушка говорила: когда что-то заканчивается, надо делить еду. С теми, кто рядом и отдать огню. Латышский обычай.

— Хороший обычай, — сказала Ульяна.

Он сел на место. Евгения протянула ему кружку с чаем — на этот раз чёрным, без мяты.

— Значит, завтра домой, — сказала Ульяна. — И что потом?

Глеб посмотрел на угли, подёрнутые серым пеплом. Искры ещё пробегали по ним, но жар уже уходил. Он набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы голос прозвучал твёрже и произнёс, медленно, стараясь контролировать каждое слово:

— Потом — разбираться. С тем, что нашли. С тем, что случилось. Но это потом. Сейчас — отдыхать.

Они разошлись по палаткам, когда небо на востоке начало сереть — не светлеть, а именно сереть, обещая ещё один пасмурный день. Глеб лежал в спальнике и слушал, как дышит Ивар — ровно, спокойно. За стенкой палатки шуршал дождь — мелкий, почти невидимый, как водяная пыль. И тишина в голове больше не давила. Она была просто тишиной. Пустой, но не враждебной. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время он не боялся того, что увидит во сне.

***

Утром лагерь был свёрнут за час. Дождь наконец прекратился, и сквозь облака пробился бледный, неуверенный свет. Глеб загрузил последнюю сумку в внедорожник и обернулся на усадьбу. Окно на втором этаже было тёмным. И пустым. Женщина в белом больше не стояла за стеклом. Она наконец ушла туда, где её ждали, туда, куда так долго боялась последовать.

Логинов стоял у кромки леса. Он пришёл затемно, пробираясь знакомой тропой, и теперь смотрел, как лагерь исчезает в машинах. Две палатки, кострище, раскладные стулья — всё грузилось быстро и споро. Люди двигались медленно, но без суеты, так двигаются те, кто привык собираться в дорогу. Он видел, как Ершов и журналистка укладывали сумки в внедорожник, как Русанов проверял крепления на своей «буханке», как инженер и врач стояли рядом и молча смотрели на дом. За эту ночь они, казалось, стали ещё спокойнее. Или просто усталость взяла своё.

Через полчаса всё было готово. Ершов обошёл поляну, проверяя, не забыли ли что. Логинов видел, как он остановился у того места, где горел костёр, и несколько секунд смотрел на серую золу. Потом выпрямился и махнул рукой остальным.

Внедорожник завёлся первым. «Буханка» — следом. Логинов смотрел, как они выезжают на грунтовку, как переваливаются через корни, как расходятся в стороны ветки, задетые бортами. За рулём внедорожника сидел Ершов, и Логинов видел, как Ульяна, сидевшая рядом, время от времени косится на него, проверяя, всё ли в порядке. Второй вёл Русанов, и рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидел блогер — закутанный в чужую куртку, бледный, но живой.

Он проводил их взглядом до самого поворота. Когда машины скрылись за деревьями, он ещё долго стоял и смотрел на пустую дорогу. Дождь начался снова — мелкий, моросящий, почти невидимый. Логинов поднял воротник и пошёл к своему «уазику».

В машине достал из бардачка старую тетрадь, открыл на последней странице и приписал внизу, под сегодняшней датой:

«Все вышли. Шестеро, включая блогера. Объект молчит. Свечения нет. Впервые за сто лет».

Закрыл тетрадь, сунул её обратно в бардачок. Завёл двигатель. Старый «уазик» чихнул, выплюнул облако сизого дыма и покатил по грунтовке в сторону шоссе. Он уже знал: завтра сюда придут люди Соколова. С инструментами, с камерами, с протоколами. Они спустятся в подвал, который пятнадцать лет не пускал никого дальше порога. И может быть, найдут там то, что он искал все эти годы.

Логинов ехал и думал о том, что у него впереди много работы: отчёты, звонки, объяснения с Соколовым, подготовка к встрече с группой. Но сейчас ему было плевать. Сейчас он чувствовал то, чего не позволял себе уже много лет. Облегчение. И надежду.

***

Грунтовка кончилась, и внедорожник выехал на асфальт. Глеб почувствовал, как исчезла вибрация — та мелкая, надоедливая дрожь, которая сопровождала их всю дорогу на разбитой колее. Теперь колёса шли ровно, мягко, и этот звук казался почти неестественным после всего, что они пережили. Глеб вёл машину и чувствовал, как внутри постепенно отпускает напряжение. Дорога требовала внимания, но это было правильное внимание — простое, понятное: следить за разметкой, держать скорость, поглядывать в зеркала. Никакой мистики, никаких голосов в голове. Только асфальт под колёсами