Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Однако, как бы ни был знаменателен этот ликующий пир поселковой голытьбы, — он только первичное и внешнее проявление чувства праздничности, вызванного притоком душевных сил, освежающим сознанием своего социального полноправия и человеческой полноценности. Революция еще не могла принести этим людям труда материальных благ, о которых они мечтали. Но она сразу высоко подняла их над прозаизмом обыденного существования.
«— Слышишь, родная, поют соловьи? А где они были раньше?» — удивленно спрашивает Вейис Минаю. И эта возникшая полнота жизнеощущения не только возвращала окружающей действительности ее природные краски и свойства, но и в самом человеке раскрывала то, что составляло его истинный характер.
Чимназ-арвад и после революции остается только матерью своих детей — Буленда, Вейиса, Назлы. Однако в ее материнском чувстве как раз и проявилась чистота народного понимания нравственною идеала революции. Она трогательна в своем суеверии, когда прибегает к заклинанию, чтобы уберечь своих сыновей, а вместе с ними и Советскую власть, от «дурного глаза», но не так уж далека от действительной сущности революции, когда в своем истолковании ее законов следует народной морали и мудрости.
В сумятице поколебленных представлений о добре и зле ее убеждения остаются твердыми и ясными, и в самых неожиданных обстоятельствах она находит, как ей, матери своих сыновей, нужно поступить, чтобы не уронить чести революции.
Это ее пунцовый келагай взвился вместо флага над школой, где расположился ревком. Она горда тем, что соседи ей говорят: «Советская власть принесла вашей семье счастье». Но она хочет, чтобы ее дети были счастливы и их дом стал полной чашей не за счет других, даже не за счет тех прав, которые дает им принадлежность к рабочему классу. Она инстинктом понимает, что теперь духовная ответственность за мораль всего общества перешла к трудящимся. И это обостряет ее нравственную щепетильность. Ей по душе высшая справедливость революции, возвратившей народу все богатства, которые присвоили эксплуататоры. Но она совершенно далека от мысли воспользоваться этим к выгоде собственной семьи. Чимназ-арвад не позволяет себе сшить для Вейиса к празднику сорочку из материала, сохранившегося в доме чуть ли не от приданого, чтобы, упаси бог, какой-нибудь злопыхатель не сказал, что ее сын попользовался в разгромленных лавках. Вместо того чтобы пойти на торжество, она уговаривает и другую старуху постеречь оставшиеся без присмотра мастерские, так как хорошо знает, что их хозяева способны совершить какую-нибудь пакость и свалить все на рабочих.
Но классовая принадлежность не заслоняет для нее личности. Человечность делает ее проницательной. Она презирает Аллахгулу, прибирающего к своим рукам добро прежних хозяев. И раньше, чем его облик становится ясным политически опытному Буленду, она разгадывает в этом батраке цепкого собственника. Ей близко чистое сердце Соны, которую Вейис не терпит уже по одному тому, что она родня Гамзы. Она радуется, когда дом Гамзы отдают детскому приюту, но решительно отказывается присутствовать на свадьбе Вейиса из-за того, что он справляет ее в жилище, занятом им в доме богача. Ведь у нее есть свой очаг, воздвигнутый собственными руками! Такова Чимназ-арвад.
Читатель романа заметит не раз, как будут сходиться и расходиться в своих симпатиях и взглядах мать и ее сыновья. И вместе с Булендом и Вейисом убедится в ее необъяснимой правоте, дивясь при этом, откуда берется у нее такое проникновение в суть человеческих отношений, которая оставалась для них недосягаемой.
В этом повествовании о революции, где все время меняется место действия — то это кабинет секретаря участкового комитета партии, то лесная чаща — пристанище контрреволюционной банды, то сожженное мусаватистами армянское село, теперь восстанавливаемое братскими руками азербайджанских ткачей и красильщиков, то нива, с которой бедняки убирают свой первый урожай, — семья оказалась ячейкой общества, более всего насыщенной действительным содержанием происшедших социальных перемен. И как бы ни были достоверны сцены бесчеловечной жестокости кулаков, обагривших детской кровью день открытия сельской школы, или эксцессы в первые дни революции — не только они нам дают понять психологию людей того бурного времени. Она проявляется в обиде Вейиса, что не ему — старшему в доме, а Буленду, сама не замечая того, первому дает умыться Назлы. В этой обиде отразилось нечто большее — горькое предчувствие, что первенство теперь переходит к людям с широким горизонтом, политически более зрелым, чем Вейис, способным и знающим, куда вести за собой народ.
Полный крах Гамзы состоялся не тогда, когда его подвергают аресту, а в его ночном разговоре с Соной. Она преисполнена сердечного участия к его бедственному положению и многим пожертвовала бы для него. Но цинизм, обнажающийся в предложении Гамзы выйти замуж за Сирата, не только отталкивает Сону, ко делает очевидным то моральное падение, какого ей не избежать, если она не расстанется со своим классом.
Раскрытие процесса революции через судьбы семей так часто встречается в наших романах, что давно стало сюжетным шаблоном. И если этого не скажешь о романе Абульгасана, то именно потому, что здесь такое освещение явилось художественно обязательным: оно отвечает отличительной особенности жизненных обстоятельств изображаемой среды. Мы уже говорили о ней — это патриархальность. При таком складе общественных отношений и могла возникнуть та, многообещающая для романиста, ситуация, когда две семьи, представляющие классы в их самом резком антагонизме (Буленд и Вейис — местная рабочая власть, семья Гамзы — ее озлобленный враг), переплетены многолетними узами личных отношений, своими корнями уходящими у Буленда, Соны, Кадыра в годы детской близости, а, скажем, у Вейиса и Гамзы в ту непосредственную взаимосвязь, которой оба они обязаны красильной мастерской и долговым записям.
Та же патриархальность объясняет нам и природу характеров, выступивших после свершения революции на передний план в этом захолустье, которое, однако, было далеко не исключением для прежней Российской империи.
Вейис, несомненно, самая колоритная фигура в романе. Его личность выразила психологию рабочих поселка в тех ее чертах, которые были сродни этой резко обозначенной