Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Между тем Сона — вовсе не исчадие классового фанатизма, как можно судить о ней по этому преступлению, а совсем юное существо, любимое всеми в поселке, к которому и сам автор исполнен трудно сдерживаемой симпатии. Жажда прекрасного, доброго и романтического влечет Сону к пугающему своей новизной миру людей, далеких от эгоизма ее домашней среды.
«…Они разрушали старые лавки и возводили на их месте клубы, открывали курсы, строили мосты, собирали книги, организовывали библиотеки, справляли свадьбы, разучивали новые песни, наделяли землей бедняков. А впереди этих людей шагал Буленд».
Буленд — человек, в котором она видит идеал большевика и кого любит со всей застенчивой нежностью первого девичьего чувства.
Естественная привязанность к семье, родственникам, сердечная отзывчивость непосредственной натуры, жалость к страдающему, обиженному, преследуемому, — не особенно вдаваясь, кто прав, а кто виноват, — все это вызывало у Соны душевный разлад. Искреннее тяготение к новым людям не всегда берет верх в ее поступках, но властно врывается в ее переживания. В них уже виден ее завтрашний день.
В новом варианте романа дом поджигает его владелица Амина — тетка Соны, супруга активного контрреволюционера, богача Гамзы. Во время пожара Сона погибает.
Так правда индивидуальных особенностей человеческих характеров вытесняет в романе прежнюю «грубую шаблонность характеристики людей по «классовому признаку»…
«Нужно в каждой изображаемой единице, — писал А. М. Горький в статье «О пьесах», — найти, кроме общеклассового, тот индивидуальный стержень, который наиболее характерен для нее и в конечном счете определяет ее социальное поведение… один классовый признак еще не дает живого цельного человека, художественно оформленных характеров».
Этот совет мог быть в то время обращен и к Абульгасану. Пренебрежение «индивидуальным стержнем», наиболее характерным для каждого из действующих лиц, вело к шаблону и трафарету. Но, как свидетельствуют многие страницы романа, это происходило отнюдь не по недостатку дарования его автора. Как это ни парадоксально, оно явилось одним из следствий его творческого самоограничения, продиктованного довольно широко распространенным в нашей литературе тридцатых годов недоверием к возможностям средствами чисто художественными достичь ясности социально-политических обобщений и показать человека и общество в их решающих исторических взаимосвязях.
Многолетняя работа Абульгасана над книгой «Мир рушится» стала для него путем возвращения к художественности, к тем формам, способам и приемам изображения действительности, которые свойственны роману.
3
Порой даже одна, казалось бы случайная, подробность, переосмысленная писателем, может изменить ход всего повествования.
В прежнем варианте романа мельком упомянуто, что события, в нем описываемые, завязываются на «праздничном пикнике». Времяпрепровождение, обозначаемое этим игривым выражением, совершенно чуждо народному быту захолустного азербайджанского поселка. Лишь освободившись от этого фразеологического покрова, можно было представить праздничное шествие в его действительном виде. И тут уже нельзя было ограничиться одним словом. Теперь начало романа сразу вводит в действительную сферу жизни чайгырагцев — такое прозвище дано ткачам и красильщикам по месту их жительства в поселке. Они ютятся вдоль высокого берега реки, к которому пристраивают свои глинобитные хибарки. Река — подспорье в их борьбе за существование. В половодье она дает им приработок. Она же помогает укрыться должнику от преследования заимодавца.
Ранее так пренебрегаемые подробности жизни поселка приобретают в романе существенное значение: и то, какими способами добывают здесь средства для скудного существования, и то, что на местных карликовых фабричках с десятком ткацких станков вырабатывают из шелковой пряжи народные женские головные платки — келагаи, и какие из трех ворот двора богача Гамзы ведут в контору, к складам, к дому, и где положено проходить гостю, а где просителям, чьи имена занесены в долговые тетради.
Из такого рода подробностей складывается общая картина социальных отношений, связанных с начальной стадией капиталистического производства, где рабочий еще не забыл в себе ремесленника, а хозяин предприятия не отпочковался от торговца. То, что он не успевал выжать из своего рабочего в мастерской, он добирал, обсчитывая его в лавке. Между хозяином и работником не было никаких посредников в лице приказчиков, мастеров, счетоводов. Работодателя и его наемную силу связывали непосредственные личные отношения. И это обстоятельство, отнюдь не исключавшее нещадную эксплуатацию, накладывало на их взаимоотношения, быт, нормы поведения, нравы отпечаток патриархальности, освященной отчасти национальными, а главным образом религиозными обычаями.
Читатель романа знакомится с жителями поселка во время их возвращения с такого патриархального празднества на Овлияпире, где местный воротила Гамза, по мусульманскому обычаю, собрал после жертвоприношения за одним пиршественным столом не только свою родню, именитых людей, но и батраков и рабочих.
Нужно было довериться собственному чутью художника, чтобы не исчерпать этот эпизод, как в прежнем варианте романа, великолепным эффектом, который производит весть о свержении мусаватистской власти, и, не убоясь прямолинейности, перейти от него к изображению социалистической революции, как народного праздника.
«Революция — праздник угнетенных и эксплуатируемых», — писал Ленин. Разумеется, ленинское определение обнимает явления неизмеримо более многообразные, чем описанные в романе. Но ни в чем другом не выразилось с такой непосредственностью восприятие революции рабочим людом поселка, как в чувстве праздничности этого события. «Люди! Не стреляйте! Веселье у нас — «Мусават» пал! Советская власть пришла!»
Социалистическая революция пришла сюда как долгожданный праздник, не омраченный жертвами — здесь не пришлось бороться за ее победу, — не отягощенный заботами о завтрашнем дне, потому что никто из них, за исключением разве старого ткача Азиза, прошедшего политическую школу бакинского рабочего, еще не сознавал всю меру своей ответственности перед народом за его будущее.
Три года как диктатура пролетариата в России стала для ткачей и красильщиков олицетворением прав рабочего человека. И вот наконец и они стали хозяевами своей судьбы. Как же не радоваться и не отметить этот день, как великий праздник.
«Послали в деревню за зурначами. Музыкантов обычно приглашали на свадьбу или какой-нибудь праздник. А Назлы знала, что сегодня никто не справляет праздник. Да и музыкантов пошли звать бедняки. А раз так, значит, сегодня праздник батраков и ткачей, таких, как она, как Вейис. Добравшись простой логикой до этой мысли, она вдруг повернулась к матери:
— А разве в праздник надевают старое платье?»
Описание пира, на котором собрались рабочие поселка, принадлежит к