Меч и лира - Евгений Иванович Осетров

Так предавался я воспоминаниям в землянке, держа в руках тоненькую книгу с текстом древнерусской поэмы. За полтора года, проведенные на фронте, я многое понял и многому научился. Но у полярного путешественника Амундсена есть в книге о скитаниях среди льдов мудрая и простая мысль: «К холоду нельзя привыкнуть». Я не мог привыкнуть к тому, что Алик, узкоплечий, рослый, веселый, уже лежит в братской могиле. И я никогда не услышу из его уст новых, наиболее точных переводов «Слова». И мы никогда не пройдемся по следам князя Игоря, как это было задумано еще в восьмом классе.　

Всю ночь я сижу в землянке, привязав к уху телефонную трубку. Я не могу даже задремать. Если прямо в ухо знакомый голос тихо скажет: «Туча», я должен мгновенно ответить: «Я — «Туча». Я думаю о разных разностях. Я думаю о поэме «Слово о полку Игореве».　

Интересно все-таки, кто автор гениального произведения? Неужели во веки веков «Слово» останется　неизвестным? Неужели время навсегда задвинуло завес над именем поэта, воспевшего Ярославну? Неужели соловей старого времени, принявший вещие струны Бояна, — наша неразрешимая загадка?　

— «Туча?»　

— «Я — «Туча».　

— Что делаешь?　

— Читаю.　

Это Володька Смирнов, дежуривший на коммутаторе дивизии, проверяет мою линию. Я чувствую по голосу, что нашему главному телефонисту скучно: глубокая ночь, на переднем крае стоит тишина, изредка нарушаемая ленивыми пулеметными очередями, на которые теперь никто не обращает внимания.　

— Что ты читаешь?　

— Слушай.　

И я бросаю слова в телефонную трубку:　

Древние как мир слова. Они были написаны тогда, когда на месте теперь многолюдных улиц Москвы шумело лесное урочище, не было еще храма Василия Блаженного, не было Кремля и не блестел золотой купол Ивана Великого. Еще не ходил за три моря тверской купец Афанасий Никитин, не горел в срубе неистовый протопоп Аввакум и не было еще на лесном острове северной сказки — Кижей, что пленит сердца художников будущих веков…　

Землянка сотрясается от взрыва. Немец бьет тяжелыми снарядами. Лупит, по фронтовому выражению, в белый свет как в копеечку. Я со своим напарником Степаном Кузьминым бегу в кромешную тьму леса, чтобы связать, починить порванный взрывами телефонный кабель. Ведь связь существует не для того, чтобы я по телефону читал Володьке стихи. Люди на переднем крае, лишенные связи, одиноки. Они один на один с врагом, который может напасть каждую минуту. Но если у боевого охранения есть связь — оно непобедимо: с горсткой солдат на переднем крае вся часть, вся дивизия. Если связь в порядке, им всегда будет протянута рука помощи. Искать, скорей искать и устранить обрыв.　

Но надо держать ухо востро. Были случаи, когда немцы специально перерезали наши провода и ждали, когда к ним в засаду попадет всегда спешащий связист. Поэтому мы прислушиваемся к каждому шороху. Кузьмин курит, прикрывая огонек цигарки рукой.　

Разрывы то утихают, то возобновляются. Темноту леса озаряют вспышки.　

Я тихо повторяю про себя стихи:　

«Земля гудит, реки мутно текут, прах поля покрывает…»　

— Что ты бормочешь? — сквозь зубы цедит Кузьмин. Он добродушно настроен. Я знаю, что, когда мы будем идти обратно, устранив обрыв, он расскажет мне несколько старых-старых анекдотов с «перцем», а я стану молчать, потому что не терплю его веселости. Я нынче сужу опрометчиво, считая Кузьмина пожилым, скучным человеком. Единственное, что оправдывает меня, — то, что человеку в восемнадцать лет свойственно превратно судить о возрасте и облике старших. Зная, что будет рассказывать Кузьмин, я не знаю главного. Через несколько месяцев Кузьмин вынесет меня, истекающего кровью, с поля боя, а сам погибнет.　

«Черная земля под копытами была посеяна костьми, а кровью полита: горем взошли они по Русской земле».　

Земляное наше житье кончилось в августе. Никогда не забуду, как над фиолетовыми и иссиня-черными облаками взвилась, распушив павлиний хвост, ракета. На секунду все замерло. Было слышно, как бьется в листве шмель. А потом огненное пылающее небо рухнуло на землю — в одно мгновение ударили тысячи «катюш». Началась битва на Курской дуге. Как же было тут не вспомнить пророческие слова, словно написанные в наши дни?　

«А мои-то куряне славные воины, под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскормлены, пути им ведомы, овраги им знакомы, луки у них натянуты, колчаны отворены, сабли изострены».　

Сломив вражескую оборону, мы вырвались на Украину и погнали врага в междуречье Дона и Днепра.　

Подсолнухи поворачивали черные головы навстречу солнцу; на дорогах стояла пыль, и в криницах вода была родниково-холодной и непередаваемо вкусной. Такой приятной воды я потом уже не пил никогда.　

Днем мы узнали, что нам приказано взять город Путивль.　

Володя Смирнов услышал по телефону новость, которая вскоре облетела все роты, — ночью будет лунное затмение. Было приказано не обращать на темноту никакого внимания и преследовать врага.　

Как давно я не спал!　

Но сегодня я и впрямь иду путем Игоря.　

В жизни все бывает не так, как в мечтах. Сегодня я войду в Путивль. На городской стене меня встретит Ярославна. Непонятно, почему же, стоя на путивльской стене, она говорит о том, что полетит кукушкою по Дунаю. Ведь никакого Дуная под Путивлем нет — здесь течет река Сейм. А до Дуная нам еще идти и идти. Видимо, Дунай понадобился автору «Слова»　для того, чтобы подчеркнуть песенный характер плача Ярославны. Издавна Дунай был одной из любимых славянских рек, и в песнях его именовали ласково, по-домашнему — Дунай-батюшка. Обращаться в серьезных жизненных случаях к Дунаю в ту пору, видимо, было так же естественно, как в наши дни к Волге.　

Угощая из деревянного ковшика водой, хозяйка вчера жалобно вздохнула:　

— Вечор зегичка плакала…　

— Оказывается, под Путивлем зегичкою зовут чибиса, украинскую чайку. В «Слове», помнится, сказано: «Полечу, рече, зегзицею по Дунаю…», то есть речь идет о полете чайки над дунайскими волнами. Верно ли мы все переводим «зегзица» как «кукушка»?　

Впрочем, на войне трудно было решать филологические вопросы.　

На лунный диск надвигается черное пятно. Ночь все темнее и темнее. Я давно не спал, и я не хочу спать, потому что иду на свидание к Ярославне. Что я знаю о ней? Почему мне кажется, что я знаю о ней все — ведь в поэме о ней сказано скупо,