Меч и лира - Евгений Иванович Осетров

Надо сказать, что в те годы героями стихов Алексея Суркова довольно часто были вполне определенные люди. В этом сказалась журналистская выучка военного корреспондента, имеющего дело не с обобщенными образами, а с разведчиками, саперами, связистами, служащими в частях, у которых есть достоверный адрес. И это придавало стихам аромат подлинности, озаряло красотой событий, которые только что, где-то совсем рядом произошли. И вместе с тем поэт часто обращался к лирике в ее чистом виде. Можно назвать хотя бы такое отличное стихотворение, как «Знаю, ты тоскуешь, дорогая».　

По мере того как наши войска, преодолевая вражеское сопротивление, продвигались на Запад, в стихах Алексея Суркова рождалось радостное предощущение победы. Изменяется в его стихах даже пейзаж, появляются теплые краски, его глаз начинает замечать «червонного золота желтые пятна», разбросанные весной, скворцов, прилетевших в родные места и снующих на пепелищах, и луг в ромашках, и высокое белое облако… Но путь к победе нелегок, и в стихотворном этюде мы видим пехотинцев, отдыхающих на привале, им еще многое предстоит совершить.　

Иногда из его уст вырывалось признание, характерное само по себе: «На четвертой войне, с восемнадцати лет, я солдатскую лямку тяну». Перед нами биография старшего поколения народа, которому пришлось пережить на своем веку множество испытаний самого разнообразного характера, поколения отцов и дедов, вынесших на себе все тяготы столетия. И это делает стихи Алексея Суркова также и документом большого человеческого звучания. Поэт иногда сам удивляется собственной судьбе, восклицая:　

После войны поэт, естественно, обратился к великой теме борьбы за мир. Объездив многие страны и континенты, он в своих зарубежных впечатлениях　всегда подчеркивал тему мира как самую главную в своем творчестве. Я погрешил бы против истины, если бы сказал, что зарубежные стихи написаны на том же уровне, что военные песни и баллады. Алексей Сурков не нуждается в преувеличенных похвалах. Иногда в его зарубежных миниатюрах ощущается иллюстративность, порой возникает привкус риторики. В лучших же стихах ему удалось показать простых людей — борцов за мир, хорошо понимающих, что в ряду прочих жизненных благ мир занимает самое первое место.　

Мое слово об Алексее Суркове будет неполным, если я не скажу о нем как о крупном общественном и литературном деятеле. Алексей Сурков много лет возглавлял Союз советских писателей, участвовал во многих конгрессах борцов за мир, его яркое публицистическое слово звучало с огромным успехом в разных странах мира. Надо сказать, что Алексей Сурков обладает редчайшим ораторским талантом, умением размышлять вслух перед огромной аудиторией. В литературной среде бытует множество рассказов об остроумных ответах Алексея Суркова на самые острые вопросы. Одной из симпатичных сторон его многогранной и кипучей деятельности является любовное отношение к собратьям по перу, уважительное отношение к товарищам по работе. Я высоко ценю его литературные заметки, посвященные Анне Ахматовой, Михаилу Исаковскому, Николаю Рыленкову, Леониду Леонову… Как-то мне пришлось присутствовать в Смоленске на торжествах, посвященных Николаю Ивановичу Рыленкову, замечательному русскому поэту, безвременно ушедшему из жизни. Утром в Смоленск поступили свежие центральные газеты, напечатавшие статьи о творчестве Рыленкова. Смоляне обратили внимание на «Правду», опубликовавшую вдохновенные воспоминания Алексея Суркова о совместной работе с Рыленковым во фронтовой печати. Воспоминания Суркова удивительным правдивым образом сочетали в себе наблюдения над творчеством большого поэта с живыми картинами фронтовой действительности.　

Алексей Александрович Сурков принадлежит к числу людей, которые всегда моложе своих лет. Его речи с завидной молодостью звучат с разнообразных трибун, в том числе с высокой трибуны поэзии. Некогда поэт написал о своем лирическом герое задорные строки:　

Эти слова можно с полным основанием адресовать и самому Алексею Суркову.　

●

Есть книги, которые, выйдя в свет, спокойно, не выделяясь среди других, не производя суеты, прочно входят в читательский обиход и мало-помалу, незаметно делаются постоянными и неизменными духовными спутниками народа. Теперь даже трудно представить, что всего несколько десятилетий назад не существовало в нашей литературе произведений, пользующихся ныне всенародным вниманием, таких, как, например, «Угрюм-река» Вячеслава Шишкова, «Малахитовая шкатулка» Павла Бажова, «Русский лес» Леонида Леонова… Сегодня великое множество читателей совершает вместе с шишковскими героями путешествие по нескончаемой реке Жизни; персонажи «Малахитовой шкатулки» породнились с вечными образами народного творчества — их с любовью изображают в своих творениях уральские каменорезы, богородские мастера миниатюрной деревянной скульптуры, палехские и мстерские живописцы. Возвышенный, героический образ леоновского Русского леса, противостоящего мрачным силам вражеского нашествия, навсегда вошел в наше сердце.　

Успехи поэзии на какое-то время несколько заслонили достижения прозы, посвященной войне. И хотя многие прозаические произведения создавались по ее горячим следам, все-таки они едва ли могли соперничать со стихами. Крупными эпическими полотнами, замыслы которых родились еще на фронте, одарила нас послевоенная пора.　

Помню, что «Белую березу» мы, пришедшие с войны, читали с молодым энтузиазмом. Все в романе — от поэтического названия до увлекательного сюжета, от батальных сцен до лирических отступлений, — все трогало души, будило воспоминания о только что пережитом.　

Прошли годы, и более чем четверть века спустя я не без волнения вновь беру в руки «Белую березу». Ведь по-настоящему хороши те книги, которые можно не только читать, но и перечитывать. Выдержал ли роман испытание временем? Не поблекли ли его некогда пленившие нас образы, картины и краски? Ведь все это время проза, посвященная войне, обогащалась новыми книгами, рассказавшими много славной и нередко горестной правды о людях в солдатских шинелях. Более того, самые существенные литературно-критические споры в последнее время полыхали в периодике по поводу того, как искусству надо изображать время, когда разговаривали пушки.　

Как же на богатейшем современном фоне прозы, рисующей огненные годы, выглядит роман Михаила Бубеннова?　

Я открываю книгу, и, словно метафорическое напоминание о сорок первом, о его драматической осени, звучит торжественный и доверительный пролог, написанный в музыкальной тональности, присущей только «Белой березе»: «Шумел листопад. Леса покорно и печально, почти не стихая, порошили багряной листвой. Горестный, все заглушающий шорох властно заполнял лесную глухомань. Опавшими листьями осень