Меч и лира - Евгений Иванович Осетров

Я знаю о Ярославне больше, чем автор «Слова». И не потому, что я видел ее на сцене и слушал мелодии Бородина, в которых прекрасная женщина получила глубокую музыкальную характеристику. И не потому, что я стоял возле многих живописных полотен, посвященных Ярославне, видел миниатюры, на которых палехские мастера особенно любят изображать юную княгиню. Мое неоспоримое преимущество в том, что мне известно, какой облик примет Ярославна в столетиях.　

Во время татарского ига ее назовут Авдотьей Рязаночкой. Это она, миновав леса, озера и реки, ходила в «землю басурманскую», вызволяла пленных из неволи; в эпоху Смутного времени она — Антонида, благословившая своего отца Ивана Сусанина на ратный подвиг; она — старостиха Василиса в памятном двенадцатом году.　

Поэт — наш современник — в пору Отечественной войны отлично выразил настроение фронтовиков: «В любой я бабе видел Ярославну, в ручье любом Непрядву узнавал».　

Мы вошли в Путивль глубокой ночью. В городе не было ни огонька. Немцы только что ушли. Темные низкие домики прятались в густой зелени. Жителей не было видно. С Сейма веяло прохладой.　

Мы остановились на мысе, между быстрой Путивлькой и Сеймом, на краю оврага. Вспомнилось, что здесь в двенадцатом веке — это я читал еще в довоенную пору — был Детинец, укрепленное городище, на стенах которого плакала Ярославна об Игоре, полоненном половцами.　

Тридцатиминутный привал на городском валу. Вдали неясно чернела старинная церковь, но ее очертания лишь угадывались во мраке.　

Потом резкий крик: «Выходи строиться!»　

Вот и вся встреча с Путивлем.　

И опять много дней я иду по следам князя Игоря.　

…Вдалеке блещут синие воды Днепра, Днепра-Славутича, что, пробив каменные горы, прошел землю половецкую.　

Мы стоим в старинном раскольничьем поселке Радуле на Днепре. Здесь рядом местечко Любеч, вошедшее навсегда в отечественную историю. В эпоху, предшествовавшую созданию «Слова о полку Игореве», в канун нашествия кочевников на Русь, здесь собрались князья, чтобы договориться о дружбе перед лицом грозной опасности. В Любече, а потом и в других местах в ту пору произошли события, которые потрясли современников. О них, конечно, хорошо знал автор «Слова». Известно, что в Любече в 1097 году князья порешили не враждовать меж собой: «Да ноне отселе имеемся в едино сердце». Но феодалы нарушили клятву. Отважный князь Василько был вероломно схвачен, и храброму воину выкололи глаза.　

Старая летописная повесть подробно сообщает, как произошел этот драматический в нашей истории эпизод. Заманенного в ловушку Василька схватили, «боролись с ним крепко и не смогли его повалить». Тогда Василька связали, повалили на пол, положили на грудь ему две доски, «придавили так сильно, что грудь затрещала». Один из убийц хотел ударить Васильку в глаза, но промахнулся и порезал князю лицо. «И затем ударил его в глаз и исторг глаз и потом — в другой глаз и вынул другой глаз. И был он в то время, как мертвый». Когда ослепленного Василька привезли в Воздвиженск-город, он очнулся, попросил пить, ему заменили окровавленную рубаху. Постирала рубаху попадья, которая оплакала его, как мертвого… Василько пощупал сорочку и сказал: «Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял…»　

Автор «Слова» рисовал печальную картину междоусобной братоубийственной борьбы:　

Таковы были давние времена.　

Я гляжу на Днепр, на древние холмы за рекой, где немцы возвели укрепления, перед которыми знаменитые фортификационные сооружения нашего века кажутся игрушками. Еще одно мгновение, и заговорит могучий бог войны — артиллерия…　

Скоро — переправа. Штурм начнется на рассвете.　

«Что мне шумит, что мне звенит рано-рано перед зорями?»

●

Существуют имена, олицетворяющие эпоху. Когда говорим о великом подвиге России, сокрушившей в войне 1812 года полчища Наполеона, то мы вспоминаем не только Кутузова и его сподвижников, не только генералов и солдат, старостиху Василису и ополченцев, но и певцов воинской доблести русских людей — поэта-партизана Дениса Давыдова, Жуковского и Батюшкова, солдата Ивана Кованько, предсказавшего ход событий в своей бессмертной песне, в которой были такие слова: «Хоть Москва в руках французов, это, братцы, не беда, князь-фельдмаршал, наш Кутузов, на смерть их пустил туда».　

В памяти нашего народа живы события Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Благоговейно относится народ к памяти героев великой битвы. Новые и новые поколения с упоением читают и стихи тех лет, поют «Катюшу» Михаила Исаковского, прошагавшую в солдатском строю от Волги до Одера, вновь и вновь обращаются к военным стихам Алексея Суркова, на которых, по образному выражению, запеклась живая кровь событий.　

В самом деле, литературу Великой Отечественной войны нельзя себе представить например без сурковской «Землянки». Вся наша поэзия тогда отлично воевала. Поэты, одетые в солдатские шинели, создали много памятных творений, живущих в народном сердце. В военную пору литература пережила период огромного подъема. Но даже на фоне многочисленных и прекрасных книг не затерялась, не исчезла из поля нашего зрения сурковская «Землянка». Маленькому лирическому стихотворению была суждена большая жизнь, и поныне мы рассматриваем его как жемчужинку русской литературы. Созданное в самом начале Великой Отечественной войны, оно стало одним из самых популярных стихотворений, народным в буквальном смысле этого слова. Солдаты часто не знали имени автора, далеко не всегда знали его и в тылу. Переписанная в сотнях солдатских и тыловых писем, «Землянка» прочно вошла в бытовой песенный обиход.

Что привлекло к лирической миниатюре