Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Гарибу было обидно, что Зейнал и Чиниш Ахмед не обращают на него внимания и выходят и входят в клуб, когда им вздумается.
Время от времени он давал крестьянам пояснения:
— Клуб, о котором вы спрашиваете, это такое помещение, где собираются люди… Вот сейчас здесь будет съезд. А потом покажут игру…
— А что за игра такая, товарищ Гариб?
Милиционер так гордился, когда к нему обращались «товарищ Гариб», что готов был всю ночь простоять у входа с ружьем в руке.
— А что за игра, ай, товарищ Гариб?
Гариб медлил с ответом, чтобы еще раз услышать ласкающее ухо слово «товарищ», и лишь после этого наконец произнес:
— А показывать игру, товарищ, значит, — начал Гариб, предварительно оглянувшись вокруг, чтобы удостовериться, нет ли поблизости Зейнала или Чиниша, — как бы вам сказать, чтобы вы поняли… Вы же знаете, как в месяц магеррам показывают игру. Наряжают кого-нибудь в одежду езида, другого — в одежду имама… Красят в красный цвет простынку и накрывают ею коня. Потом завязывают руки двум детям и называют их «бедными сиротами»… Рвут на себе волосы, бьют кулаками по груди и рыдают по убиенному имаму…
— Ай, товарищ, — вдруг раздался чей-то голос, — зачем врешь? Разве Советская власть допустит, чтобы одурачивали народ такими играми? Разве стали бы тогда говорить «долой молл, ахундов и фанатизм!»?
Гариб не на шутку растерялся и испуганно оглянулся вокруг, но на его счастье поблизости не оказалось ни Зейнала, ни Чиниша, ни Вейиса. Поэтому он немного расхрабрился и ответил:
— А ты меня, товарищ, не так понял… Я ведь говорю к примеру… Будут театр показывать, понял? Театр!..
На счастье Гариба, делегаты не спросили его, что такое «театр», а то ему пришлось бы туго. У многих Гариб не спрашивал мандатов. Да и что спрашивать, думал он, по одежде разве не узнаешь бедняка? Пускай себе проходят!
Как только в зале установилась тишина, из-за стола, покрытого красной материей, поднялся Азиз и, обращаясь к делегатам, не спеша заговорил:
— Товарищи! Разрешите первый участковый съезд крестьянской бедноты считать открытым.
И вслед за этими словами сидевшие рядом с ним Буленд, Сумбатян и Сират встали из-за стола и, подойдя к самому краю сцены, начали громко петь:
Вставай, проклятьем заклейменный!
Буленд знаками стал показывать делегатам, чтобы они встали. Часть людей поднялась. Но, видя, что некоторые все еще продолжают сидеть, Чиниш Ахмед крикнул: «Прилипли вы к скамьям, что ли? Вставайте!» Наконец поднялся весь зал. Кое-кто стал подпевать:
Весь мир голодных и рабов!
В единой мелодии смешались русские и азербайджанские слова.
Пролетарский гимн тронул делегатов до глубины души — ведь в нем говорилось об их собственной трудной жизни.
Сумбатян и Сират пели по-русски. Зато громкий голос Буленда и слова, которые он произносил на родном языке горячо, проникновенно, волновали делегатов, вселяли в людей боевой дух.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим —
Кто был ничем, тот станет всем!..
После гимна Азиз зачитал список лиц, предлагаемых в президиум съезда:
— Гюльали, Буленд, Наджми-муэллим, Сумбатян, Сират, Азиз, Вейис, Довлет, Керем!
Но когда Азиз провел голосование, Буленд взволнованно бросил в зал:
— Ленин!..
Его огромный портрет, казалось, смотрит на делегатов. Подумать только — из какой дали он протягивает им руку! Какое огромное расстояние должны были пройти его слова, чтобы услышали их в этом захолустном поселке! Казалось, Ленин говорил им: «Вставайте! Возьмитесь крепко за руки, а потом дайте мне ваши трудовые руки, и я вас поведу!» Крестьяне, как один, встали, и зал разразился бурными рукоплесканиями.
Шахбек на съезд так и не приехал. Еще в Ашаги-Гюллю, когда избирались делегаты, Буленд узнал, каким уважением у крестьян пользуется Шахбек. Он на свои средства построил мост, прорыл в деревне родники, всячески помогал крестьянам, а после революции отказался от своих земель в пользу сельского ревкома. Имя его произносилось крестьянами с большой теплотой. Но насколько Шахбека уважали и любили бедняки, настолько его ненавидели беки.
На просьбу Буленда выступить сразу же после его доклада учитель Наджми, также расстроенный отсутствием Шахбека, буркнул что-то неопределенное в ответ.
— Муэллим, вы не больны? — участливо спросил его Буленд. — Если чувствуете себя не совсем хорошо, может, пойдете домой?
— Нет! — ответил Наджми рассеянно. — Потом мне надо тебе кое-что сказать…
Молла Рамазан сумел пробраться в зал и теперь сидел у самого входа.
Притихший зал слушал доклад Буленда с огромным вниманием. Он говорил уверенно, простым и доходчивым языком. Сказав несколько слов о значении апрельской революции в Азербайджане, докладчик перешел к основному вопросу съезда:
— В городе фабрики и заводы сейчас в руках трудящихся. И у нас в деревне земля должна быть у того, кто пашет и сеет! Хозяином земли должен стать тот, кто в поте лица своего вот уже тысячи лет обрабатывает ее. Большевистская партия, русские рабочие, товарищ Ленин помогли нам сбросить со своих плеч насильников и дармоедов…
По рядам прошел шепот недовольства. Это не ускользнуло от внимания Буленда.
— Пусть слышат все, кто привык жить чужим трудом, — уверенно продолжал докладчик, — отныне будет так: кто не работает, тот не ест!
Люди заволновались. Некоторые делегаты повскакивали с места. Люди устремились к выходу. Буленд прервал свою речь. Хазрата не было на месте. Число покидающих зал с каждой минутой росло. Никто не обращал внимания на уговоры Азиза успокоиться.
Вдруг кто-то у самого выхода крикнул:
— Почему народ обманываете? Почему не скажете, что советское правительство сбежало из Баку?
— Нету больше Советской власти!
— Это ложь, товарищи! — бросил в зал Буленд. — Не верьте вражеским слухам!
— А чем вы докажете, что это ложь? — выкрикнул один из крестьян, поспешно протискиваясь к выходу.
После этих слов встала на ноги уже почти половина зала.
— Чем докажем? — крикнул Сират и, вынув из кобуры револьвер, прыгнул со сцены в зал.
Несмотря на предостережение Буленда, Сират нацелился в крестьянина, задавшего этот вопрос, и со словами: «Вот чем!» — нажал курок. Раздался выстрел, в зале началась давка. Два-три делегата бросились на помощь своему раненому односельчанину.
— Успокойтесь, товарищи! Куда вы? — тщетно пытался Буленд водворить порядок. Народ, не слушая Буленда, валил к выходу.
Вейис, которому с большим трудом удалось выйти из зала, пытался остановить толпу, устремившуюся к базарной площади. Потрясая над головой кулаками, он громовым