Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— А знаешь, мы очень подходим друг к другу, — криво усмехнулся Сират. — И ты принципиальная, и я. И вот что я тебе скажу: пусть тысяча таких, как ты, девушек придут умолять меня — я не сверну со своего пути. Ты задержала меня, но ничего, — все равно я поеду за всадниками и настигну их!
Когда Сона ушла, Сират вскочил на коня и поехал к Кямаладдину, разбудил его и вместе с ним отправился вдогонку за всадниками.
А Сона в ту ночь не могла найти себе места. Прежде она гордилась своей честностью и прямотой. Но теперь, после этой ночи, гордиться ей нечем! Предать, а потом пожалеть об этом! И предательство ли это? Ведь ясно: они, дядя и Кадыр, связаны с бандой, которая принесла уже людям много горя, а сколько она еще может натворить бед, если не обезвредить ее.
Сона не знала, как назвать свой поступок. Что это — нерешительность? Слабость? А еще собиралась сбросить чадру, помогать большевикам!
Эх, Сона, Сона!..
III
Буленд вернулся из Баку два дня назад и сегодня рано утром поехал в село Апрель, чтобы познакомиться с ходом строительных работ. Он с радостью узнал, что оставшиеся без крова двадцать пять армянских семей к Октябрьскому празднику переедут из землянок в новые дома.
Двухнедельный путь, длительная езда на лошадях по селам, собрания, речи и, наконец, сегодняшнее выступление на бюро утомили Буленда, и ему не терпелось отдохнуть. Даже теперь, когда члены бюро разошлись, Буленд все еще сидел в кабинете, беседуя с Сумбатяном и Азизом, который, как и он, тоже был делегатом съезда в Баку.
Смеркалось. Дождь лил как из ведра, по стеклам окон струйками стекала вода. В комнате царил полумрак, но никто и не думал зажигать лампу. Буленд был в галифе цвета хаки и грубых солдатских сапогах. Он сидел, отодвинувшись от стола и закинув ногу на ногу. Поверх армейской гимнастерки на нем была стеганая безрукавка. Фуражка сдвинута на затылок. Буленд очень осунулся за эти дни.
— Знаешь, что я тебе скажу, — сказал ему Сумбатян. — Две недели я заставлю тебя отдыхать, ни в какое село не пущу! Посмотри в зеркало, на кого ты стал похож? Так и слечь недолго.
Азиз ничуть не изменился. Только папаху он сменил на новую, сшитую из пушистого меха. Поверх архалука он надел полушубок на козьем меху.
— Эх, жаль, не знаю я русского языка, — сокрушался Азиз, вспоминая речи Кирова и Орджоникидзе на съезде.
— Нам надо сообщить людям о том, что положение Красной Армии на врангелевском фронте заметно улучшилось, — заговорил Буленд. — Не всем удается читать газеты, да и толком разобраться в написанном не всякий может. Я уж не говорю о неграмотных!
Буленд поднялся и зажег лампу и, когда она согрелась, открутил фитиль. В комнате сразу стало светло.
— Помнишь, Петрос, я говорил тебе, что язык нашей газеты «Коммунист» не доходчив для широких масс? Так вот, на съезде даже об этом был разговор.
— Знаем, — ответил ему Сумбатян, хитро улыбнувшись, — читали мы в газете твое выступление, товарищ Абдуллаев. Между прочим, ты хорошо сказал и об учебе женщин, и о выдвижении их на общественную работу. Очень правильная мысль! Надо, товарищ Абдуллаев, чтобы в уезде было побольше женщин-активисток.
Сумбатян откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Азиз хотел было еще что-то сказать о съезде, но промолчал, видя усталость Сумбатяна.
У Сумбатяна в последнее время появились мучительные головные боли. Он старался не обращать на это внимания, считая мигрень барской болезнью. Он тер себе виски, а иногда, накручивая прядь густых черных волос на палец, со всей силой дергал их, словно пытаясь вырвать клок, а с ним и самую боль. Этому его научила Чимназ-арвад. Когда однажды Сумбатян пожаловался Буленду на сильную головную боль, старуха подозвала его к себе.
— Пойдем-ка сюда, я изгоню боль!.. Вот так, вот так! — приговаривала Чимназ-арвад, пытаясь вырвать клок волос Сумбатяна, накрученный на палец. — Тяни так, чтобы вся голова трещала, и боль непременно пройдет!
И Сумбатян следовал совету Чимназ-арвад — он то и дело неистово дергал себе волосы. Буленд не раз заставал Сумбатяна за этим занятием и, едва сдерживаясь от смеха, говорил:
«Не мучь себя понапрасну, тха! Пожалей свой чуб!»
И теперь, как только Сумбатян снова занялся «изгнанием боли из головы», Буленд, перебирая лежавшие перед ним бумаги, спросил:
— Петрос, что ты делаешь?
— А что?
— Кажется, до ушей моих снова донесся какой-то хруст.
Буленд вдруг полез в карман гимнастерки, достал оттуда что-то завернутое в бумагу:
— Ну и память у меня стала! Я же, Петрос, для тебя из Баку порошки от головной боли привез. На съезде у знакомого врача выпросил. — Буленд встал и налил в стакан во ты. — На, прими, и боль твою как рукой снимет!
Сумбатян развернул бумагу, высыпал на кончик языка белый порошок и запил его водой.
— Послушай меня, — сморщившись, проговорил Сумбатян. — Если мы сейчас же не уйдем отсюда, я отдам концы от голода! Верно, у тети Чимназ и обед давно остыл! Сколько можно работать?
— Давно бы пора! — охотно согласился Азиз и поднялся. — Теперь-то я понимаю, отчего голова у тебя болит. Порошки тебе не помогут, если в животе пусто. Вставай и ты, Буленд!
Буленд только стал собирать бумаги со стола, как в комнату вошел Вейис. Входя, он резким движением сорвал с головы папаху и стряхнул с нее дождевые капли. Азиз решил, что Вейис пришел неспроста, во всяком случае вид у него был отнюдь не дружелюбный, и, желая предотвратить неприятный разговор, двинулся к двери.
— А мы собрались к тебе, — обратился он к Вейису, — думали, ты пригласишь пообедать нас. — Он открыл дверь и добавил: — Ну и погодка. Льет без конца! Осень в этом году, видно, дождливая будет.
— Нет! — возразил Вейис. — У нас дожди только в начале осени. Через недельку дожди прекратятся.
— Вейис прав! Дождь этот не долговечный, а так, одна забава! — вмешался в разговор Буленд. — Но тогда, Вейис, ты будешь уже в Баку…
— Вот потому-то я и пришел сюда! Я собираюсь уезжать, а вы какие-то решения обо мне принимаете!
— Вейис, — Азиз взял его под руку, — через два дня в Ашаги-Гюллю открывается школа. Вот мы и решили послать тебя ненадолго туда,