Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Сона перевела взор на высившуюся справа гору, на ее лесистые склоны. Под солнцем, казалось, лес охвачен золотисто-красным пламенем.
По мере того как солнце поднималось к зениту и посылало на землю остатки своего тепла, от каждого листка исходил тонкий, едва уловимый сладковатый запах прели. Сона стояла не шелохнувшись.
— Когда же ты пойдешь? Вот и день кончается!
Если бы Амина не обратилась к ней с этими словами, кто знает, сколько бы еще Сона любовалась окружающей природой.
Но Сону задерживало еще какое-то волнение, безотчетный страх. Ей казалось, что встреча с Булендом будет решающей в ее жизни и она останется или с ними, своими родственниками, или перешагнет через эту черту и пойдет за Булендом. А это пугало Сону. Ей вдруг захотелось взять с собой и Амину. Но тут же подумала, что лучше пойти к Буленду с Назлы.
«Но почему надо обязательно идти с кем-то? — задумалась Сона. — Должны же когда-нибудь кончиться все эти колебания и муки».
Сона накинула на голову чадру и вышла на улицу.
В кабинете Буленда она устало опустилась на первый попавшийся стул. «Сейчас он придет», — сказал ей Гариб и встал у дверей.
Через открытое окно доносилось журчание арыка. Кабинет был чисто прибран, на стене, над письменным столом висели портреты Маркса и Ленина. «Кабинет секретаря участкового комитета партии», — вслух произнесла Сона. В это время из соседней комнаты вышел кто-то и, пытаясь заглянуть в лицо Соны, закутанной в чадру, повертелся около нее, но поняв, что дело это безнадежное, проговорил: «Товарищ Абдуллаев скоро придет», — и ушел.
«Быстрей бы приходил Буленд, — подумала Сона. — Ну чего он задерживается?» Его приход избавил бы ее от горьких дум. Она устала спорить с собой. Сона почему-то, в который уже раз, вспомнила о своей записке, написанной в ту злополучную ночь. Она не знала, как себя вести, если Буленду станет известно о ее поступке.
«Ведь я написала записку ради Буленда. Я хотела помочь ему. От любви к Буленду написала!»
Но почему тогда она преградила путь Сирату? И на этот вопрос у Соны был ответ: она не хотела, чтобы погибли близкие ей люди. Видно, любовь к Буленду не была сильнее ее родственных чувств, не заглушила ее привязанности к дяде, заменившему ей отца, к Кадыру, которого она знала с малолетства. Но от этого ей не легче! Она вспомнила и свой разговор с Сиратом в ту ночь. Сона отвергла его предложение выйти за него замуж и поехать с ним в Баку. А вдруг и Буленд предложит ей стать его женой? Здесь мысли Соны оборвались. Она осторожно посмотрела на стол Буленда: ручка, чернильница, мраморный пресс, колокольчик, стопка белой бумаги. Все то, что она так часто видела у себя дома в кабинете дяди, но не замечала. А сейчас… Ведь это вещи Буленда! Она привстала с места, взяла ручку, обмакнула в чернильницу и на листке бумаги несколько раз написала «Буленд». Потом тяжко вздохнула и взяла со стола колокольчик, маленький, игрушечный колокольчик. Сона часто вешала вот такой колокольчик на шею ягненку. Колокольчик вдруг звякнул, Сона вздрогнула и упрекнула себя за шалость. «Что же это я веду себя, как девчонка. Ах, если бы можно было никогда не расставаться с детством! Если бы могла, как прежде, залиться беззаботным смехом, со всеми быть одинаково ласковой, веселой. Ах, если бы…»
Не успела она положить колокольчик на место, как в комнату вошел Буленд.
Миг, лишь короткий миг Соной овладело желание подбежать к Буленду, прижаться к его груди, обнять тонкую шею и спросить: «Что же ты так долго не приходил?», потом поплакать, покапризничать, подурачиться, как в далекие детские годы… Но что-то удержало ее: она вспомнила ту злополучную ночь, когда преградила путь Сирату. В испуге девушка отпрянула от Буленда и побежала к выходу. Если бы Буленд не окликнул ее, может быть, и убежала и никогда больше не показалась бы ему на глаза.
— Ты куда? — Буленд протянул ей свои руки. — Здравствуй, Сона! Что привело тебя ко мне, ай гыз?
Чадра сползла с головы на плечи. Под расшитым золотой канителью архалуком, надетым поверх рубашки из фая, гулко стучало сердце.
— Знаешь, Сона, — глядя на нее, сказал Буленд и сел за стол. — Помнишь, ты сказала: «Ваша революция не может справиться с чадрой, сил у нее не хватает». Я в Баку на съезде с трибуны повторил эти твои слова. Ну и смеху было! Вот мы, Сона, открываем сиротский дом. Ты должна помочь нам. Тебе обязательно надо работать! Собери вокруг себя таких же, как ты, боевых девушек и вместе с Нойбер-ханум обучи их грамоте. Докажи, и именно ты должна это доказать, что революция может справиться с чадрой.
В глазах Буленда засветилась улыбка.
— Что же ты так недоверчиво смотришь на меня? Нет, Сона, я не шучу. Если ты нашла в себе силы послать с Гарибом письмо Сумбатяну, тебе легко будет сделать и это. Главное, чтобы была смелость, а она в тебе есть. Разве не так?
Слова Буленда так обрадовали Сону, что она начисто забыла о своих сомнениях и колебаниях. Может, поэтому в ее миндалевидных глазах блеснул счастливый огонек и губы раскрылись навстречу его улыбке.
«Какой удивительный этот Буленд, — подумала она. — И почему он с такой радостью говорит о моей работе? Или…»
— Ну что ты улыбаешься? Хочешь, я сейчас, вот прямо сейчас найду тебе дело? — Буленд вскочил с места. — Гариб! Гариб! — позвал он часового. — Иди-ка сюда. — Он подбежал к двери, взял Гариба за руку, подвел его к столу и, придвинув к Соне бумагу и карандаш, сказал: — Сона, знаешь, бедняга замозолил себе палец, без конца прикладывая его к ведомости на зарплату. Напиши вот здесь его имя, пусть он выучит, как пишется «Гариб», а то жалко парня.
Гариб стоял и, недоуменно улыбаясь, глядел то на Сону, то на Буленда. А Сона со счастливой улыбкой на губах написала на листке имя Гариба, передала карандаш Гарибу и тот, высунув язык, стал робко выводить рядом с записью Соны свое имя.
Буленд нагнулся и бережно поднял с пола сползшую чадру.
Все казалось Соне удивительно радостным и светлым. Но вдруг она вспомнила дядю и брата, глаза ее затуманились, стали печальными: «Буленд, видно, не знает о моей встрече с Сиратом. Зачем я это сделала? А он-то, как он доверяет мне?»
Буленд сразу почувствовал, как опечалилась Сона.
— Гариб, наверно, замучил тебя, — сказал он. — Завтра прихода к нам, у меня будет Нойбер-ханум,