Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

Дело в том, что современного человека трудно удивить. У этого поверхностного всезнайки на все есть готовые ответы. Знающий вроде бы так много, современный человек перестает что-либо понимать. Не удивляйтесь. «Знать» и «понимать» – это совершенно разные понятия. Понимать – значит любить. Орган понимания и орган любви один и тот же. Это – сердце. Сердце, а не мозг. Не зря древние египтяне сердце умершего человека, как и печень и другие важные органы, сохраняли в специальных конобах, а мозги выбрасывали. «Мозги нужны для производства соплей», – думали египтяне, и я аплодирую этой интеллектуальной смелости.

Воображение, память и прочие свойства сознания они приписывали сердцу. Даже до днесь в английском «знать наизусть» звучит «to know by heart» – «знать сердцем». Не мозгом, а сердцем. И это у англичан – самых приземленных и материалистичных людей на планете.

А современный человек все свои высшие способности приписывает именно мозгу. И пропуская сквозь свою несчастную, перегруженную голову массу ненужной информации, современный человек гордится всезнайством. Но он ничего не любит и мало во что способен по-настоящему проникнуть.

В собственных глазах он кажется себе образованным, цивилизованным, словно стоящим на самой вершине огромной пирамиды, именно для него построенной. Все поколения живших когда-то людей он мнит дикарями, годными лишь на то, чтобы лечь в основание той самой пирамиды, на вершине которой должен стоять он. Ни на секунду современный человек не способен подумать и представить, что люди, жившие до «эпохи мобильных телефонов», были умнее и глубже его. Что ими двигали глубокие и сильные чувства, что у них были яркие озарения, что жизнь их была полна открытий, побед и находок. По сути, современный человек ужасно обмельчал, но при этом же усвоил себе ложную мысль о своем величии. «Голый король»[32] датского сказочника в чистом виде.

* * *

Что же касается людей искусства, то с ними все еще сложнее. Человек искусства болеет недугами эпохи наравне со всеми современниками. Если эпоха развратна, то развратно и ее искусство. Если эпоха любит только деньги, то так же обстоят дела и в творческих цехах. У гордой эпохи творчество смердит гордостью. Но все же у людей искусства есть возможность прикоснуться к трудам настоящих гениев, вдохнуть особый воздух то ли вечности, то ли Божественного присутствия.

Они ведь знают, что Брунеллески[33] выше Корбюзье[34], что Рафаэль[35] лучше Малевича[36], а вершина по имени Иоганн Себастьян Бах просто недоступна тысячам пигмеев с дипломом о музыкальном образовании. Не с формальной точки зрения недоступна, не в смысле «попадания в ноты», а с точки зрения внутреннего содержания. И старые полотна, старые чертежи и старые нотные тетради добавляют людям искусства страдания. Проживая на правах обывателя общую для всех эпоху с ее торжеством мелких интересов, они сохраняют в себе тоску по идеалу, когда-то пойманному или внезапно почувствованному древними мастерами. Эта высокая тоска способна их – людей искусства – убить или искалечить. И сюжет о продаже души в обмен на гениальность и всемирное признание вовсе не выглядит для людей искусства чем-то фантастическим. Наоборот, некоторые из них готовы прямо сегодня к визиту Незнакомца, который предложит им неслыханный талант вместе с неслыханным успехом, а взамен попросит лишь подписать какую-то бумагу и зачем-то собственной кровью.

* * *

Семен Иванович был талантлив. Не гениален, но талантлив выше среднего. И он был горд. Что еще нужно, чтобы быть несчастным? Отличить гения от посредственности талант умеет. Но и свою невозможность стать гением талант тоже видит и осознает. А это, друзья мои, подлинная мука. Пушкинский Сальери[37] – добротный мастер, но не гений. При этом никто, как он, не может дать оценку гению Моцарта[38].

Все остальные просто наслаждаются, и лишь Сальери понимает масштаб гениальности «гуляки праздного». Здесь начинается Каинова мука, способная довести человека до любого злодейства, вплоть до убийства или самоубийства.

Семен Иванович вряд ли убил бы себя сам. И вряд ли даже подумал бы об убийстве хотя бы дирижера, который, как ему казалось, занял его место в оркестре и которого Семен Иванович за глаза презрительно называл Гномиком. Но он носил глубоко в себе эту муку стареющего человека, которому уже не достичь славы всемирно известного исполнителя. И он, конечно, страдал от музыкальной дичи, под аккомпанемент которой проходит наша повседневная жизнь. А еще он боялся будущего, которое ничего ему уже не обещает, кроме усугубления сердечных страданий и постепенного ухода на обочину жизни.

В этот момент и в этом состоянии в его жизнь внезапно пришел сирийский монах пятого века, Симеон Столпник. Конечно сон, именно сон носил характер откровения. Тогда во сне Семен Иванович повторил вслед за Столпником, что без Бога нет ни красоты, ни доброты. Но одно дело повторить это во сне от страха, а другое дело – понять до конца и наяву, что слова эти правдивы до самого донышка. До этого Семену Ивановичу еще было далеко.

Его, как тщеславного человека, привыкшего к аплодисментам, скорее могло поразить то, что весь мир может быть у твоих ног не только в том случае, когда ты блестяще исполнил программу и стоишь на сцене, принимая овации. Странно, что ты вообще можешь быть глух и нем к чужому мнению о тебе, а мир все равно будет толпиться у подножия твоего странного жилища, вознесенного на птичью высоту. И никакой скрипки или виолончели не надо, а достаточно только звуков твоего голоса, чтобы им внимали с жадностью. Короче, оказалось, что при жизни Симеон никуда не путешествовал, а после смерти совершил путешествие в Москву и, приблизившись к Семену Ивановичу Юрлову, влепил ему звонкую пощечину, от которой в голове Сени обрушились все привычные понятия и приоткрылась дверца в какую-то другую жизнь, о существовании которой он совсем недавно вовсе не подозревал.

* * *

Вторжение сирийского столпника в жизнь московского скрипача все-таки оставалось делом частным и за границы семьи Юрловых до времени не выходящим. Мало ли кто из нас кем или чем вдохновлялся. Мало ли кто из нас был поражен чьей-то удивительной жизнью, полной чудесных и невообразимых событий. Размеренная жизнь, бытовые привычки и повседневные обязанности какой хочешь волшебный корабль способны бросить на скалы суеты и разбить вдребезги.

* * *

Ольга Павловна продолжала читать лекции. Семен Иванович продолжал ходить на репетиции и выступать с концертами. Разве что иногда он стал захаживать в соседнюю церковь Симеона Столпника. Именно не ходить,