Затмение; Год 1666 – Часть 4 - Нора Ольвич
Графиня в оцеплении замерев, прошептала тихо, как будто даже ветру не хотела доверить сказанное.
— Это не первая история, связанная с ядами и этой семьёй, ваше преосвященство. Около шести лет назад, в Венеции, невеста синьора Витторе делла Торризи отравила мою родственницу, маркизу, двоюродную сестру моего усопшего мужа. Наша потеря была невосполнима.
Он виновен, хоть и не напрямую в том, что произошло. Косвенно. Но это его вина!
Синьорину Лидию Бертолини казнили на площади, её голова три дня была немым укором для всех… а мы в это время хоронили свою несравненную донну Маддалену — маркизу д' Аулестия.
Я не помнила себя от горя последующие полгода, княжна Волконская еле смогла меня уговорить уехать подальше от склепа, в котором покоится женщина, подарившая мне всю себя, своё участие и любовь. А синьор Витторе делла Торризи, как я понимаю, уехал в Париж, очаровывать вашего короля и придворных дам, доступных во всех отношениях. Он вовсе забыл о бедной Лидии и о покойной маркизе.
Слёзы и дрогнувшие губы взволнованной женщины, и вот уже его платок с изумительной вышивкой, так вовремя поданный, и грациозные пальчики…
Её.
Встретившиеся с его сильной рукой.
Его взгляд, полный жалости и сочувствия сказал ей о многом:
— Не нужно меня жалеть, ваше преосвященство. Не нужно! Это делает меня очень слабой, а ведь я глава рода. Но я так хочу попасть всё же в Венецию, несмотря на все заговоры и, хотя бы месяц провести возле её усыпальницы.
А дальше она и вовсе разрыдалась, практически у него на плече. Служитель церкви неосознанно прижал к себе это хрупкое создание, а донна Каталина, встревожено, передав ребёнка мадам Элене, побежала в их сторону.
— Вы сказали про заговор, о чём вы, дитя моё.
Он шептал, невольно прикасаясь губами к непослушным кудрям, что выбили из её причёски. Конечно же, считая эту душу заблудшим ребёнком, которого судьба даровала ему.
— Письма, я отдам их вам, ваше преосвященство. Это слишком тяжёлая ноша. Похоже, ваш король должен знать об этом. Ведь если в дело идут яды, то может пострадать кто-то из королевской семьи. Я не вынесу ещё хоть чего-то, что будет связано с Торризи, они будто преследуют нас.
— Ходят слухи, что супругу Филиппа Орлеанского, принцессу Генриетту отравили. Она скончалась в жутких муках. О каких письмах идёт речь, ваша светлость?
— Это переписка между венецианским Дожем, нынешним новым правителем республики и королевой-регентом при своём малолетнем сыне из Испании.
— Откуда она у вас?
— Наш сосед… он в Испании сжёг своё имение, когда понял, что некоторые документы с его стола утеряны безвозвратно.
— Так эта история, правда?
Она грустно вздохнула, отводя в сторону заплаканные глаза.
— Вы действительно отхлестали его шпагой? Ваша светлость? Вы безрассудны.
— Вовсе нет. Сеньор сосед, был безобразен, пьян и просто отвратителен. Он стоял передо мной так, как сейчас стоите вы. Я защищалась. Моя честь стояла на кону и честь дамы, которая сейчас занимает слишком высокое положение при Её Величестве королеве Англии. Я не могу назвать её имени, это вызовет громкий скандал. Миледи — католичка гостила в нашем имении с маленькой дочерью. Она вдовствовала, как и я, и мы просто хотели укрыться от всего мира. А возможно и посвятить в дальнейшем себя служению в монастыре.
* * *
Он ждал все последующие дни. Они тянулись безумной чередой непонятных по своему содержанию мгновений. Погода словно в сговоре с мыслями достойного прелата портилась, грозя обрушиться на Прованс проливными затяжными ливнями. Графиня, будто забыв про обещание отдать важную переписку, раздумывая, медлила.
— Шторма придут, и наше путешествие может в разы затянуться, нам пора готовиться к отъезду, ваше преосвященство. Мне грустно… Но ведь когда покидаешь друга, то несомненно, живёшь надеждой о скорой встрече с ним.
И в его руки легли сшитые рукописные листы.
— Они сшиты по датам. Если чего и не хватает, не моя вина. Я была в гневе, беря, что ни попадя с огромного рабочего стола, стоящего в библиотеке сеньора Доминго. Не всё читала, не понимая о чём речь. Покажите своему королю, поймите суть заговора и устраните его на корню, если ещё не поздно. Мне печально осознавать, что я состою в очень дальнем родстве с этим родом. Ровно, как и то, что по его вине гибнут женщины, доверчивые и глупые, совершенно забывшие про Бога… А нам действительно пора уезжать…
* * *
Я не отходила от них, не оставляя наедине ни на секунду. Княжна Элена также была всегда рядом. И дети, и няни.
Шептала по вечерам Дениз, обнимая её наедине:
— Он опасен. Он служитель Ордена. Его речи слишком вольны для кардинала. Это чистой воды провокация. Уйди в молитву, уединись в часовне возле захоронения барона и маркизы. Не видь его больше. Как только приедет граф Эдуард и шевалье Ноэль из имения в Тоскане, мы уедем.
Глава 7
Мужчина, сидящий напротив меня в кресле возле камина, в гостиной, под присмотром бабушки д’Сов и Тересы Аранды-личной камеристки госпожи графини делла Гутьеррес, осторожно перебирал чётки. Его чуткие и ухоженные руки будто позволяли ему лучше понимать окружающую реальность и наслаждаться каждым моментом жизни.
Эти мерные движения успокаивали мужчину и способствовали его мыслительному процессу. Они помогали ему принимать решения.
Расставляя приоритеты.
Его преосвященство кардинал Туссен де Форбен-Жансон был явно недоволен происходящим. Раздражённо сведя к переносице брови и поджав тонкие губы, он следил из-под опущенных век за каждым моим движением.
Я понимал, что жизнь наша не будет уже прежней в результате этих свиданий со служителем святой церкви. Никто не планировал его приезда. Мать-настоятельница, отчего-то вызвав этого мужчину из Флоренции сделала наше пребывание в Провансе другим…
«— … мы будто вновь на лезвии кинжала, на его острие… Ситуация предсказуема… какие у него руки, он вероятно, мастерски владеет оружием. Не поднимает веки, обучен не поддаваться влиянию взгляда, уходить от ненужного контакта и возводить барьер, и он одержим дамой своего сердца… как это знакомо… служитель Ордена. Слабое место кардинала — плотский соблазн, он не способен совладать с потребностями своего мужского тела, не стремиться в такие моменты духовно оставлять