Затмение; Год 1666 – Часть 4 - Нора Ольвич

И что таких, как мы, скользящих по мирам, нужно безжалостно истреблять…

* * *

Он, не жалея, гнал своего арабского жеребца, захлёбываясь встречным ветром, песчаные дюны побережья неумолимо сдерживали их ход, море словно в насмешку мерцало удивительными бликами.

В ярком свете заходящего солнца его силуэт превращался в чёрную тень, притягивающую взгляды зевак. Жеребец, словно демон, летал по бездорожью, его грива и длинный хвост развивались на ветру. Мощные копыта оставляли за собой на мокром песке глубокие следы, которые набежавшая волна пыталась сразу же стереть, заявляя тем самым свою власть на историю происходящего.

Птицы перепугано взмывали в воздух, оставляя на бренной земле лишь высокие звуки неугомонного крика вечно голодных созданий. Безжалостно сменяли друг друга одинаковые по своему содержанию кадры, оставляя позади лишь следы неистового галопа.

Арабский скаковой жеребец, воспитанный в безбрежных просторах пустыни, был просто идеален для своего хозяина. И он прекрасно чувствовал каждый его шаг, умело примеряясь к характеру животного.

Веяло солью и свежестью морского ветра, запахом песчаных дюн, и гниющих водорослей. В глазах ездока тревога граничила с безумством ярости, отражая его неугомонную душу и неукротимую страсть.

Ветер яростно разбрасывал шальные вихри густых чёрных волос, словно желая наказать и заставить понять нечто главное. Реальность осыпалась осколками битого хрусталя и зеркал, состоящих из злости и отчаяния; это было чистое безумие — галеон «Донн Лукас» покидал акваторию княжества Монако.

С его уст срывался крик, который он не мог уже остановить. Это был крик души, что обливалась слезами невосполнимой потери:

— Анжелик!!!

Летело в сторону горизонта, в сторону, где застывший казалось навеки на водной глади белеющий парус, всё же неумолимо уменьшался.

* * *

За месяц с небольшим, до событий, описанных выше.

Графиня позировала художнику, приехавшему из Флоренции, в своём подвенечном платье. Как же я удивлю вас, мой терпеливый читатель, когда вы узнаете, что Дениза таки выкупила окончательно у модистки то самое платье. И сейчас часами, выполняя все требования и капризы модного дарования стояла в нашей спальне в лучах мягкого послеобеденного солнца.

Великолепный, просто королевский альков был фоном сего творения, которое должно было стать предупреждением для всех потомков от дамы в подвенечном платье цвета нежнейшей лаванды, так и не ставшей женой.

Жемчуг и россыпь бриллиантов, венецианская вышивка, всё просто вопило и стонало от роскоши убранства.

— Я оставлю портрет в вашей усадьбе маркиза Каталина, и платье, его нужно будет упаковать особо, обеспечив сохранность. Всё это останется в Монако, а вы опишите историю дамы, которая пыталась, но не сочла нужным, прогнуться… нет подстроиться под окружающий её мир.

— Мы покинем княжество, ваша светлость?

— Как только мастер закончит портрет и его установят в галерее, в самом её конце.

— Герцог Арман, вы объяснились?

— Я не делаю тайны, он, конечно же, уведомлен о нашем отъезде. Времени достаточно, и мы сможем собрать всё самое ценное, подготовиться к дальнему путешествию, откорректировать условия дальнейшего существования наших ювелирных салонов. Князь Луи, он согласен нас отпустить; нам необходимо навестить наше северное имение и дом в Лондоне. Не стоит забывать о матушке наших близнецов, необходимо держать данное слово.

— Но что сказал герцог?

Лёгкое пожатие чуть оголённого плеча, дрожание кружева в безупречном декольте, игра драгоценных камней в украшениях.

Волнение. Прикрытое великолепием.

* * *

Стоя за плотными портьерами, рассматривая происходящее в саду, силилась понять, растолковать язык их жестов и мимики.

Как вы уже поняли, я подсматривала и следила, не спуская глаз с Денизы и Армана. Иногда наталкиваясь на осуждающий взгляд графа Эдуарда, если наши пути пересекались, делала независимый вид. А ещё подслушивала, каждый раз, когда мне приходилось исполнять роль дуэньи при её светлости.

После отката, который случился с графиней прямо в экипаже, когда мы от модистки ехали наконец-то домой в тот день, я не могла оставить её без поддержки. Она кричала под цоканье копыт прекрасных вороных в выезде герцога и шум колёс, что не хочет жить, что вина в случившимся полностью лежит на ней.

«— … я убила милорда, как ты когда-то месье Жака, а ведь он боролся с собой, с чувствами, он ведь был на грани, когда шептал… это были словно проклятия для всех, для нас! Но ведь он любил»!

Её русский был не забыт, он был безупречен и это была чистой воды истерика, которая могла, в конце концов, вылиться в жуткое безумие.

— Дениза, посмотри мне в глаза, пожалуйста, отдай всю свою боль, не отгораживайся от меня, это ни к чему. Не забывай, мы все тебя любим… Моя Анжелик, — я шептала, обнимая, — ты моя боль и любовь навеки. Посмотри на меня, только не уходи за грань. Я не смогу без тебя. Девочка наша. Сейчас приедет Элена, она поможет, посмотри мне в глаза.

Это длилось несколько часов. Её тонкие пальчики сжимали виски, а взор искал приюта, он не хотел осознавать того, что сейчас происходило в разуме, который метался в тесном для него пространстве.

«— … оно хочет покинуть меня»!

«— … кто дорогая»?

«— … то, что находится в голове, этого так много во мне, оно должно стать частью небытия».

Она пугала меня такими речами. Приливы неутомимого отчаяния и сожаления о содеянном, они продолжали свои накаты и в нашей спальне. Графиня уходила в забытьё, а проснувшись, погружалась в себя.

«— … я помню, как это было с Анной, только не это, Господи, помоги нам».

Нужно было время.

И вот, он будто говорил:

«— … я ухожу».

Она же, грустно улыбаясь, срывая лепестки с уже совсем неплотного бутона розы, молчала в ответ. Скромно одетая в серый наряд с единственной длинной ниткой золотистого жемчуга на груди, который был выращен на ферме в Провансе, держась с огромным достоинством; смотрелась на удивительном контрасте с шикарно разряженным кавалером возле неё.

«…- что ты творишь, Арман, какой бес тебе ударил в голову? К чему такое количество кружева и атласа, будь мужиком».

Он уходил. Это было видно по его напряжённой спине и желанию, чтобы его остановили. И наконец-то приняли его условия.

Игра.

Придворный от кончиков пальцев до кончика шикарного пера на шляпе; он был в своей стихии.

А она не спешила с ответом, слушала возбуждённые объяснения своего визави. Как удивительно спокойно Дениза научилась выслушивать собеседника до конца, будто поняв что-то важное для себя. Смотрела в глаза и силилась услышать и понять говорившего. А