В одну точку - Александр Фрост

Тетради он читал полтора месяца.

Тридцать девять штук: восемь клеёнчатых, рукой Кирилла Гнатюка, и тридцать одна общая, в клетку, рукой Ольги Терещенко, с девяносто пятого по этот август.

Он читал их в подвале, вечерами, по три-четыре часа, и Пашка читал вместе с ним, и они делали выписки на карточки, потому что иначе в этом было невозможно ориентироваться.

Ольга Тимофеевна вела записи не как дед и не как Гнатюк.

Дед писал дела: заявка, выезд, результат.

Гнатюк писал сомнения.

Ольга писала людей.

«12.03.2004. Скорая, вторая подстанция. Фельдшер, ок. 50, не стареет с 1998. Живёт при больнице. Не трогать, безвреден. Наблюдение прекратить.»

«7.11.2009. Рынок Заводская, сторожка. Мужчина, ок. 60. В городе с 1955 (по данным адресного). Наблюдение через палатку с 2020.»

«3.06.2013. Волоцк. Договор на уход за могилой матери, 25 лет вперёд. Уплачено».

За тридцать лет она описала сто девяносто восемь человек.

Из них тихих — семьдесят четыре.

Из них видящих — двадцать девять.

Из двадцати девяти живыми к этому году оставались четверо: она сама, Астахов, Гаевой и мужчина в Волоцке, о котором последняя запись стояла двадцать вторым годом.

— Брат, — сказал Пашка, когда они дошли до этого места. — Двадцать девять за тридцать лет.

— Двадцать девять.

— И двадцать пять умерли.

Астахов смотрел на карточки.

— Она писала не наблюдения, — сказал он. — Она писала некролог.

Клименко ждал ответа до ноября и в ноябре не дождался.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я вам дал полтора месяца. Прошло два.

— Я помню.

— И?

Астахов сидел напротив, вытянув ногу — он уже ходил с тростью, купленной в аптеке и совершенно не похожей на палку Шмелёва с набалдашником.

— Артур Богданович, — сказал он. — Мне надо ещё три месяца.

— Почему?

— Потому что я не могу сейчас сесть в кабинет, — сказал Астахов.

Клименко откинулся.

— Объясните.

— Заместитель начальника отдела не выезжает, — сказал Астахов. — Он планирует, распределяет и отвечает. Это правильная работа, и я к ней когда-нибудь буду готов.

— Но?

— Но у меня сейчас есть то, чего нельзя передать, — сказал Астахов.

Клименко долго на него смотрел.

— Ваша большая версия, — сказал он.

— Да.

— Та, которая идёт фоном под все ваши дела третий год.

— Четвёртый.

Подполковник побарабанил пальцами.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам скажу, что я думаю, а вы решайте.

— Слушаю.

— Я вам должность держать не могу, — сказал Клименко. — Мне её согласовали в области под фамилию, но если я до февраля не подам, её отдадут в другой отдел.

— Понимаю.

— Поэтому так, — сказал подполковник. — Я подаю на Дробота.

Астахов поднял голову.

— Он хороший работник, — сказал Клименко. — Не блестящий, но ровный. Он потянет.

— Он потянет.

— А вас, — сказал подполковник, — я оставляю там, где вы есть. Со всеми вашими запросами, вашим Радченко и вашей методикой, которую я в декабре разошлю по области под вашей фамилией.

Он посмотрел на Астахова.

— И я вас предупрежу один раз, — сказал он. — Это последний раз, когда я вас выбираю. Дальше я буду вас использовать.

Восемнадцатого ноября, во вторник, в шестнадцать сорок Астахову позвонили с незнакомого номера.

— Михаил Сергеевич?

— Да.

— Это Гаевой.

Голос у него был не такой, как всегда.

— Слушаю, Роман Валентинович.

— Я в Ключах, — сказал Гаевой. — Я тут с пятницы, я взял отгулы.

— И?

— Ко мне приходили.

Астахов встал.

— Когда?

— Сегодня, — сказал Гаевой. — Часа три назад. Постучали, я открыл.

— Кто?

— Мужчина, — сказал он. — Старик. Лет восемьдесят.

Астахов уже искал ключи от машины и вспомнил, что за руль ему нельзя ещё две недели.

— Роман Валентинович, слушайте меня внимательно. Он ушёл?

— Ушёл.

— Вы в доме?

— В доме. Я дверь запер.

— Дверь откройте, — сказал Астахов.

— Что?

— Откройте дверь, возьмите собаку и идите к соседям, — сказал Астахов. — К любым, где горит свет. Скажите, что вам плохо, и оставайтесь там. Я приеду через сорок минут.

— Михаил Сергеевич.

— Идите.

— Он ничего не сделал, — сказал Гаевой.

Астахов остановился.

— Что он сделал?

— Он со мной поговорил, — сказал Гаевой. — Двадцать минут. Он на крыльце стоял, я его в дом не пустил.

— О чём?

— Обо мне, — сказал Гаевой. — Он всё про меня знал. Что я в мае увидел на лестнице. Что я вторую тетрадь веду. Что у меня в ней одиннадцать записей.

Астахов стоял посреди кабинета, держась за спинку стула.

— Что он сказал в конце?

Гаевой помолчал.

— Он сказал: «Ты, сынок, пока один, и тебе ничего не будет», — проговорил он. — «А вот к нему не езди».

— К кому?

— К вам, — сказал Гаевой.

В Ключи его отвёз Пашка.

Гаевой сидел у соседей — пожилая пара, телевизор, кот, — и пил чай, и собака лежала у него в ногах.

Они вышли на улицу.

— Опишите его, — сказал Астахов.

— Не могу, — сказал Гаевой.

— Роман Валентинович.

— Я четыре часа пытаюсь, — сказал он. — Я специально сел и стал вспоминать, как вы учили: рост, телосложение, одежда, руки.

— И?

— Рост средний, — сказал Гаевой. — Телосложение обычное. Куртка тёмная. Шапка вязаная.

— Лицо?

— Обыкновенное, — сказал он с отчаянием. — Михаил Сергеевич, я его двадцать минут в упор рассматривал. Я на него смотрел, зная, кто он такой примерно может быть. Я себе говорил: запоминай.

— И?

— И у меня ничего нет, — сказал Гаевой. — Как будто я смотрел на стену.

Астахов молчал.

— Он не как те, — сказал Гаевой вдруг.

— В смысле?

— У тех лицо шевелится, — сказал он. — Я это видел трижды, я знаю, как это. А у него не шевелилось. У него было нормальное человеческое лицо, и я его не запомнил.

— Голос?

— Голос помню, — сказал Гаевой. —