В одну точку - Александр Фрост

Дом на Тополиной загорелся в ночь на двенадцатое декабря, в час пятьдесят.

Астахова в нём не было.

Он ночевал в городе, на Восьмой Заводской, потому что накануне до одиннадцати сидел с Кожухарём над постановлением, а с ногой ездить в Слободу на ночь было тяжело.

Симоненко Валентина Ивановна спала в дальней комнате, в той, где стояли книжные полки и где за фальшивой стеной была дверца.

Она потом рассказывала это четыре раза — участковому, дознавателю, следователю и Астахову, — и все четыре раза одинаково.

— Я проснулась от того, что меня тянут за ногу, — сказала она.

— Кто?

— Не знаю, — сказала банщица. — Я спала, а меня взяли за щиколотку и потащили с кровати. Я упала на пол и подумала, что это сон.

— Дальше?

— Дальше я поняла, что дым, — сказала Симоненко. — И что дверь в сени горит. И что меня волокут по полу спиной вперёд, в кухню.

— Вы кричали?

— Я не помню, — сказала она. — Я помню, что не могла встать. Меня тащили, и я не сопротивлялась, потому что у меня в голове было только одно: я знаю, кто это.

Её вытащили через кухонное окно.

Стекло было выбито изнутри, рама выломана, и на подоконнике потом нашли сорванную занавеску.

Симоненко очнулась на снегу в четырёх метрах от дома, в ночной рубашке, босая, с ссадиной через всю поясницу.

Рядом с ней на снегу лежала «Книга родов и обличий».

Пожарные приехали в два четырнадцать.

Дом номер двенадцать по улице Тополиной горел с двух сторон: от сеней и от заднего крыльца, и это было первое, что записал дознаватель Гуцу, потому что за десять месяцев после Слободы он научился смотреть.

Тушили до пяти.

Дом выгорел на две трети. Уцелели кухня, задняя стена и — потому что кирпич не горит — подвал.

Астахов приехал в два сорок.

Он приехал на такси, потому что за руль ему было ещё нельзя, и потом два часа стоял у забора, опираясь на трость, и не помнил, кто и что ему говорил.

Симоненко сидела в машине скорой, укутанная в фольгу.

— Валентина Ивановна.

— Живая я, — сказала она. — И вон, книжка ваша.

Книга лежала у неё на коленях.

Обложка была тёплая и в саже. Углы обгорели. Внутренний блок не пострадал.

— Как? — сказал Астахов.

— Не знаю, — сказала банщица. — Я на снегу очнулась, а она рядом лежит.

Она посмотрела на дом.

— Он её вынес, — сказала она. — Сначала меня, потом её.

В подвал он спустился в семь утра, когда разрешили.

Свод не пострадал: кирпич, полтора метра земли сверху и лестница из кирпича.

Стеллажи стояли на месте.

Четыреста шестьдесят книг. Двенадцать дедовых тетрадей. Тридцать девять тетрадей Гнатюка и Терещенко. Жестянки с медью. Деревянный ящик с сорока с чем-то штуками гранёного железа.

Картотека Пашки — двести восемьдесят одна карточка в обувной коробке.

Ватман на стене, с датами и с последней строчкой «Я — узел. Их десять».

Всё было цело.

Дым дошёл только до третьей ступеньки.

Астахов сел в кресло и просидел там минут двадцать.

Потом он поднялся наверх, в то, что осталось от сеней, и стал искать.

Он искал два часа, разгребая тростью и рукой, и Пашка приехал и искал вместе с ним, и оба знали, что ищут, и оба не говорили этого вслух.

Они нашли его в углу за ларём.

Астахов потом не смог бы описать, что именно они нашли, и не пытался.

Он только сказал Пашке:

— Принеси мешок.

Они вынесли это вдвоём и закопали в дальнем конце участка, у самого оврага, где земля была ещё не совсем мёрзлая.

Пашка воткнул лопату в снег и постоял.

— Брат, — сказал он. — Дед писал: не давай угол там, где книга.

— Писал.

— Он ошибался.

Астахов смотрел на яму.

— Он не ошибался, — сказал он. — Он написал: «он не уйдёт уже никогда, а книга должна иметь возможность переехать».

— И?

— И он не ушёл, — сказал Астахов. — И книга поэтому цела.

Заключение по пожару Гуцу подписал двадцать второго декабря.

Очаг — два: сени и заднее крыльцо. Следы нефтепродукта на обоих участках, смесь бензина и дизельного топлива, характерная для слива из бака.

Точно такая же, как в Старой Слободе в феврале.

— Это не Сотник, — сказал Шмелёв. — Сотник в СИЗО с марта.

— И не Карпец, — сказал Астахов. — Он там же.

— Значит, кто-то повторил, — сказал Шмелёв. — И повторил по газетам, потому что про смесь писали в «Вестнике».

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, ты понимаешь, что он сделал?

— Понимаю.

— Он поджёг твой дом так, чтобы это легло в уже раскрытую серию, — сказал Шмелёв. — Как одиннадцатый эпизод. Как подражание.

Он положил заключение.

— Это, между прочим, очень грамотно, — сказал он. — Это делает человек, который читает газеты и понимает, как думает следствие.

— Костя.

— Что?

— Он ждал три недели, — сказал Астахов. — Он ходил к оврагу двадцать девятого сентября, восьмого октября и в конце октября. Симоненко его видела трижды.

— И?

— И он трижды посмотрел и не сделал, — сказал Астахов. — А сделал в декабре.

Шмелёв помолчал.

— Что изменилось в декабре?

— Мы приехали к нему в дом, — сказал Астахов. — Восьмого декабря.

Он посмотрел на обгоревшую стену.

— Он не поджёг мой дом, чтобы меня убить, — сказал он. — Я в нём не ночевал два месяца, и он это знал.

— Тогда зачем?

— Чтобы сжечь книгу, — сказал Астахов.

Ночью после пожара они с Пашкой сидели в машине во дворе на Восьмой Заводской и не поднимались наверх, потому что ни один из них не хотел в четыре стены.

Работал двигатель, потому что было минус двадцать.

— Брат, — сказал Пашка. — Я дом любил.

— Я знаю.

— Я в нём три года просидел, — сказал Пашка. — Я туда ходил как на работу. Я там за три года прочитал больше, чем за всю жизнь до этого.

Он смотрел в лобовое стекло.

— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Я его любил не за книгу.