В одну точку - Александр Фрост

— Что взято?

— Ничего, — сказал Кожухарь. — Деньги на месте, четырнадцать тысяч в тумбочке.

— Бумаги?

— Каких бумаг?

— Любых, — сказал Астахов. — Тетради, папки, коробки, записи.

В трубке было молчание.

— Вот тут интересно, — сказал следователь. — В квартире вообще нет бумаг. Ни одной. Ни книг, ни квитанций, ни фотографий. Это, между прочим, первое, что мне сказал участковый: «пусто, как в гостинице».

Астахов держал телефон.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Возьмите это дело себе.

— Я уже взял, — сказал Кожухарь. — Как только услышал про паспорт.

Гринько работал два дня.

— Ничего, — сказал он в субботу. — Женщина шестидесяти пяти — шестидесяти семи лет. Хроническая ишемия, атеросклероз, всё возрастное. Смерть от острой сердечной недостаточности.

— Совсем ничего?

— Совсем, — сказал эксперт. — Ни следов, ни повреждений, ни признаков борьбы.

Он снял очки.

— И вот одна строчка, которую я вам сейчас скажу, а вы сядьте.

— Я сижу.

— Биологический возраст, — сказал Гринько. — Шестьдесят шесть. Паспортный по документам — шестьдесят шесть.

— Она была человек.

— Она была человек, — сказал Гринько. — И я, признаться, ждал этого меньше всего.

Он положил заключение.

— Астахов, я вам скажу как эксперт, который через месяц уходит и которому нечего терять, — проговорил он. — Если бы вы мне это дело принесли в девяносто седьмом году, я бы написал то же самое и пошёл домой, и был бы прав.

— А сейчас?

— А сейчас я пишу то же самое, — сказал Гринько. — Только теперь я знаю, что это ничего не значит.

Шмелёв нашёл её через двенадцать дней.

Не квартиру и не личность — их установили и без него, через ту же ритуальную контору и через агента Куща, который, услышав описание, побледнел и рассказал всё за час.

Шмелёв нашёл другое.

— Мишань, — сказал он, входя в кабинет. — Помнишь банкомат?

— Какой?

— Бережной Тарас Игнатьевич, — сказал Шмелёв. — Пенсия на карту, снимает наличными раз в месяц, всегда в одном банкомате в Ключах, всегда в первых числах. Пятнадцать лет.

— Помню.

— Так вот. — Шмелёв положил распечатку. — В ноябре он снял не там.

Астахов взял лист.

— Двадцать четвёртое ноября, семнадцать двадцать восемь, — прочитал он. — Северодольск, улица Стеклова, дом сорок.

Он поднял голову.

— Сорок, — сказал Шмелёв. — А она жила в сорок четвёртом. Это соседний дом, Мишань. Там магазин на первом этаже и банкомат в тамбуре.

Астахов положил лист на стол.

— За два дня до.

— За два дня до, — сказал Шмелёв. — И, слушай, я тебе скажу самое смешное: он снял двенадцать тысяч. Свою обычную сумму.

— Почему смешное?

— Потому что он приехал в город, где ему нельзя светиться, — сказал Шмелёв, — и всё равно снял пенсию, потому что первые числа прошли, а он привык.

Он сел.

— Я двенадцать лет говорю новичкам одно и то же, — сказал он. — Люди сыплются не на замысле. Люди сыплются на привычке.

Кожухарь выслушал их в понедельник, в своём кабинете, при закрытой двери.

Он слушал сорок минут: про банкомат, про пятнадцать лет без следов, про похороны брата в марте, про то, что квартира на Стеклова была снята на имя покойной и что бумаг в ней не осталось.

Про остальное Астахов не говорил.

— Хорошо, — сказал следователь наконец. — Теперь я скажу.

— Слушаю.

— У меня труп женщины, которая жила по чужому паспорту, — сказал Кожухарь. — Причина смерти естественная, заключение подписал Гринько, и оно безупречное.

— Знаю.

— У меня есть человек семидесяти девяти лет, который за два дня до этого снял наличные в двухстах метрах от её дома, — сказал следователь. — И который пятнадцать лет живёт так, что его нет ни в одной базе.

— И?

— И этого недостаточно даже для того, чтобы вызвать его повесткой, — сказал Кожухарь. — Снятие денег в соседнем доме не является ничем. Их там снимают в день по двести человек.

Он сцепил пальцы.

— Но, — сказал он, — у меня есть другое.

— Что?

— Паспорт Кириченко Аллы Петровны, — сказал следователь. — Умершей в девятнадцатом году. Кто-то шесть лет получал по нему квитанции и платил за квартиру.

Он подвинул к себе бланк.

— Я возбуждаю по подделке, — сказал он. — Дело есть, я в нём хозяин, и по этому делу я имею право допрашивать любого, кто мог знать покойную.

Он посмотрел на Астахова.

— В том числе Бережного Тараса Игнатьевича, — сказал Кожухарь. — Если найду основание, что он её знал.

— Основания нет.

— Пока нет, — сказал следователь. — Найдите.

Ольгу Тимофеевну хоронили девятого декабря, на Северном кладбище, в дальнем секторе.

Оформляли как невостребованную: личность формально не установлена, поскольку паспорт принадлежал умершей шесть лет назад, а по фамилии Терещенко в базах числилась женщина без места жительства и без родственников.

Заявление о принятии расходов Астахов написал в четвёртый раз за три года.

Пришли пятеро.

Астахов, Пашка, Симоненко, Кожухарь и Ефим Кузьмич, приехавший на автобусе и стоявший поодаль, у самой ограды.

Стояли молча.

Потом Кожухарь сказал:

— Я её три раза допрашивал бы, если бы знал, что она есть.

— И что бы спросили?

— Всё, — сказал следователь. — Она тридцать лет вела учёт. Она бы мне закрыла половину моего архива.

Он застегнул пальто.

— Михаил Сергеевич, я в декабре понял, что за двадцать четыре года ни разу не работал с человеком, который знает больше меня, — сказал он. — И вот появился, и я узнал об этом на её похоронах.

Пашка положил на песок еловую ветку — привёз с собой, потому что Пал Палыч в этот раз не приехал, у него был бронхит.

— Брат, — сказал он по дороге к воротам. — Я её ненавидел два года.

— Знаю.

— Я её ненавидел за железо, — сказал Пашка. — Я думал: вот из-за таких, как она, я на рынке торговал заклёпками.

Он засунул руки в карманы.

— А теперь думаю: она тридцать лет одна, — сказал он. — Без имени, без квартиры, без