В одну точку - Александр Фрост

— Что-нибудь ещё?

Гаевой подумал.

— Руки, — сказал он. — Он всё время держал их перед собой, одна в другой. И у него на правой не хватало половины мизинца.

Астахов очень медленно повернул голову.

— Вы это видели?

— Да, — сказал Гаевой. — Он в какой-то момент показал на дорогу, и я увидел.

Он посмотрел на Астахова.

— Это же примета? — сказал он. — Это ведь настоящая примета?

— Это настоящая примета, — сказал Астахов.

Литвина Астахов привёз в Ключи через два дня.

Они приехали втроём — с Пашкой, потому что Астахову было нельзя за руль, — и дворник всю дорогу молчал и смотрел в окно.

К дому Гаевого он подходить не стал.

Он вышел за два двора и пошёл пешком: по улице, мимо, до конца, потом обратно, потом ещё раз. Он делал это сорок минут, и Астахов ждал в машине и смотрел, как маленькая фигура в рабочей куртке ходит взад-вперёд по деревенской улице.

Литвин вернулся и сел на заднее сиденье.

— Ну? — сказал Астахов.

— Ничего, — сказал дворник.

— Совсем?

— Совсем, товарищ майор. — Он потёр лицо. — Я тут прошёл шесть раз. Тут двадцать дворов, я мимо каждого. Ни закипающего, ни ровного, ни погребного. Пусто.

— А он тут был два дня назад.

— Значит, был, — сказал Литвин. — И ничего не оставил.

Он посмотрел в окно.

— Я вам объясню, как это устроено, — сказал он. — Когда человек к чему-то идёт, он вокруг себя как бы натаптывает. Как тропинку. Я по этой тропинке и хожу.

— И?

— А этот не топчет, — сказал дворник. — Он приходит по чистому и уходит по чистому.

Он помолчал.

— И вот что я вам скажу, товарищ майор, и мне от этого нехорошо, — сказал Литвин. — Я за сорок два года выучил, что от всякого человека что-нибудь да идёт. От доброго, от злого, от больного, от здорового — всегда есть чем.

— И от него?

— От него ничего, — сказал Литвин. — Как от вас.

В машине стало тихо.

Пашка на переднем сиденье медленно повернул голову.

— Гордей Никитич, — сказал Астахов. — Вы это понимаете как?

— Я это понимаю плохо, — сказал дворник. — Я это чую и не понимаю.

Он застегнул куртку.

— Но одну вещь я вам скажу, — проговорил он. — Я вас не слышу три года и не боюсь. А от него мне сегодня, когда я шестой раз мимо шёл, стало не по себе.

— Почему, если ничего?

Литвин посмотрел на него.

— Потому что от вас пусто и живо, — сказал он. — А от него пусто и пусто.

В бане на Заводской собрались в конце ноября — в последний раз в старом составе, хотя тогда этого никто не знал.

Их было шестеро.

Астахов сказал им прямо: в области живёт человек, который пятьдесят четыре года убирает видящих; он известен по имени; он приходил к Гаевому в Ключи и разговаривал с ним двадцать минут.

— Он к вам не придёт, — сказал Астахов. — Вы ему не нужны. Он берёт только своих.

— Мы это знаем, — сказал Ефим Кузьмич.

— Тогда зачем я это говорю?

— Затем, что вы честный, — сказал слесарь. — Вы нам всегда говорите то, что нас не касается. Ваш дед так не делал.

Стельмах, сидевший у стены, шевельнулся.

— Товарищ майор, — сказал он. — А теперь мы вам скажем.

— Слушаю.

— Мы уходим, — сказал дворник.

Астахов поставил кружку.

— Кто?

— Все, — сказал Стельмах. — Игорь из котельной — в феврале, он отопительный сезон дотянет. Женщина из прачечной — в январе. Я — весной, я вам это в позапрошлом году обещал и не сделал, а теперь сделаю.

— Почему сейчас?

— Потому что Петра не стало, — сказал Стельмах. — А теперь ещё эта женщина в очках. Мы её не любили, товарищ майор, она за нами следила тридцать лет. Но она была из ваших, и пока она была, мы понимали расклад.

Он сцепил руки.

— А теперь ходит человек, который убирает ваших, — сказал он. — И это, если хотите знать, для нас страшнее, чем если бы он убирал нас.

— Почему?

— Потому что мы живём, пока кто-то ведёт учёт, — сказал Стельмах. — Я это семьдесят лет знаю, и Аркаша вам это в письме писал, я знаю, что писал.

Он посмотрел на Ефима Кузьмича.

— А ваших осталось двое, — сказал он. — Вы и мальчик из автосалона.

Ефим Кузьмич поставил фуражку на колено.

— Я остаюсь, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Мне сто двадцать восемь лет и у меня вокзал, — сказал слесарь по осмотру пути. — Я с этого вокзала не уходил ни в двадцать первом, ни в сорок первом, ни в девяносто восьмом.

Он посмотрел на Астахова.

— И вот вам, товарищ майор, третье, чего вы не спросили, — сказал он. — Вы всё спрашиваете, кто вы нам.

— Спрашиваю.

— Так вот я вам отвечу, — сказал Ефим Кузьмич. — Пока вы есть, я тут. Как не станет — уеду в тот же месяц.

Ольгу Тимофеевну нашли двадцать шестого ноября.

Она жила на Стеклова, сорок четыре, в однокомнатной квартире на первом этаже, оформленной на женщину, умершую в две тысячи девятнадцатом, — и это Астахов установил только потом, когда стало можно.

Нашла её соседка по площадке: третий день не было слышно воды.

Вызов принял участковый Второго отдела, приехал, вскрыл с понятыми и обнаружил женщину шестидесяти шести лет, лежащую в кухне, у стола.

Смерть выглядела естественной.

Астахов узнал об этом в четверг вечером, от Кожухаря, который позвонил ему в двадцать три сорок.

— Стеклова, сорок четыре, — сказал следователь. — Женщина, около шестидесяти пяти. Личность устанавливается: паспорт на имя Кириченко Аллы Петровны, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, и по базам эта Кириченко умерла шесть лет назад.

Астахов сел.

— Богдан Тарасович. Как она лежала?