В одну точку - Александр Фрост

— Она знала.

— Что знала?

— Что он придёт, — сказал Астахов. — Она отдала тетради двенадцатого октября. Он снял деньги в двухстах метрах от её дома двадцать четвёртого ноября.

Он остановился у ворот.

— Она просто не знала, когда, — сказал он.

К матери он поехал в тот же вечер.

Нина Егоровна открыла и посмотрела ему в лицо.

— Хоронил?

— Хоронил.

— Заходи.

Она поставила чайник и села, и он рассказал: про похороны, про пятерых, про то, что в графе стоит «личность не установлена».

Мать слушала.

— Миша, — сказала она, когда он замолчал. — Ты ведь помнишь, что я в октябре сказала?

— Что теперь я буду рассказывать всё.

— Всё и сразу, — сказала Нина Егоровна. — Так вот, я жду.

Астахов помолчал.

Он думал об этом две недели и все две недели находил причины не говорить.

— Я знаю, кто убил Настю, — сказал он.

Мать не пошевелилась.

— Говори, — сказала она.

— Бережной Тарас Игнатьевич, — сказал Астахов. — Семьдесят девять лет, живёт в Ключах на Луговой. Четвёртый род, тот, который считается угасшим.

— Он её знал?

— Нет, — сказал Астахов. — Он её вычеркнул. Он делает это пятьдесят четыре года, и он делает это по книге.

Нина Егоровна сидела очень прямо.

— По нашей книге, — сказала она.

— По нашей.

Она встала, подошла к окну и стояла там долго.

— Значит, это мы, — сказала она.

— Мам.

— Не перебивай, — сказала Нина Егоровна. — Я двадцать восемь лет боялась людей в пальто. Я двадцать восемь лет отворачивалась, чтобы вас не тронули они.

Она повернулась.

— А убил её наш, — сказала она. — По нашей бумаге. По той самой, которую сшивала тётя Рая на кухонном столе.

Она вернулась и села.

— Ты его найдёшь? — спросила она.

— Я его нашёл.

Мать подняла глаза.

— И что теперь?

— Не знаю, — сказал Астахов.

Нина Егоровна долго на него смотрела.

— Миша, — сказала она. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и мне за неё будет стыдно, и ты меня всё равно выслушай.

— Говори.

— Я хочу, чтобы его не стало, — сказала мать.

Она сказала это ровно, не повышая голоса, и в кухне стало очень тихо.

— Я библиотекарь, — сказала Нина Егоровна. — Я тридцать один год выдавала детям книжки. Я в жизни никого пальцем не тронула и на мужа ни разу голос не подняла.

Она сложила руки на столе.

— И я хочу, чтобы его не стало, — повторила она. — Вот такая я оказалась в шестьдесят четыре года.

Она посмотрела на сына.

— А теперь послушай, что я скажу дальше, — проговорила она. — Ты этого делать не будешь.

— Мам.

— Ты этого делать не будешь, — сказала мать. — Не потому, что нельзя. А потому, что в книге написано «своею рукой», и если ты сделаешь — ты сделаешь ровно то, что там написано.

Она вытерла ладонью стол, на котором ничего не было.

— И тогда он победит, — сказала Нина Егоровна. — Даже если ты его закопаешь.

В Ключи они поехали втроём: Астахов, Шмелёв и Радченко, у которого в Ключах была тётка и который знал там каждую собаку.

Формально это называлось «проверка сообщения»: Кожухарь оформил поручение по своему делу о подделке, и в поручении было написано, что необходимо установить лиц, знавших гражданку, проживавшую по паспорту Кириченко А. П.

Улица Луговая была третья от реки.

Дом номер семь стоял в середине: пятистенок, крашеный в зелёное лет двадцать назад, с шиферной крышей и заколоченной времянкой.

Забор был низкий и целый. Калитка на щеколде.

Снег во дворе лежал ровно и нетронуто.

— Мишань, — сказал Шмелёв, оглядев. — Тут месяц никто не ходил.

— Не месяц, — сказал Радченко. — Снег лёг двенадцатого. Значит, три недели.

Они постучали.

Никто не открыл.

Тогда Радченко пошёл к соседям — и это было единственное, что он умел лучше всех на свете.

Он вернулся через сорок минут.

— Значит, так, — сказал он. — Живёт один. Второй год без брата. Тихий, вежливый, не пьёт. Здоровается.

— Когда видели последний раз?

— Разброс, — сказал Радченко. — Одна говорит: в конце октября. Вторая — на той неделе. Третий сказал: да он тут всегда.

— Это как?

— Это, Михаил Сергеевич, значит, что его никто не видел и все думают, что видели, — сказал участковый. — Я такое встречал у одиноких стариков: они настолько привычные, что их перестают замечать.

Шмелёв обошёл дом по периметру.

— Мишань, — позвал он с задней стороны. — Иди сюда.

С задней стороны, под навесом, была вторая дверь.

И к ней вела тропинка — узкая, утоптанная, свежая.

Она шла от калитки в огород, вдоль забора, за баней, и выходила на задворки, где начиналось поле.

По ней ходили постоянно.

— Он входит с огорода, — сказал Шмелёв. — А парадное крыльцо не трогает три недели, чтобы снег лежал ровно.

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, ему семьдесят девять лет, — сказал он. — И он всё это время думает.

Дверь была не заперта.

Они вошли втроём, по всем правилам, с понятыми из соседнего дома — Радченко привёл их за пять минут, — и осмотр оформили как положено, с фотографированием и с описью.

В доме было чисто и холодно: печь не топлена дня три, но и не остыла до стен.

Комната. Кухня. Сени.

Кровать заправлена по-солдатски. Стол. Два стула. На стене — календарь за этот год, с отмеченными днями.

Ни одной фотографии.

Ни одной книги, кроме двух: справочник фельдшера издания шестьдесят второго года и «Определитель птиц средней полосы».

В шкафу — одежда, зимняя и летняя, всего восемь предметов.

Лида Ковач, приехавшая через полтора часа из города, работала до темноты.

— Миш, — сказала она, — я тебе так скажу: тут живёт очень аккуратный старик.

— И всё?

— И всё, — сказала Лида. — Я сняла с чашки, с чайника, с дверных ручек. Отпечатки одни, мужские. Если он не