В одну точку - Александр Фрост

— Он не в базе.

— Тогда мы взяли отпечатки человека, которого нет, — сказала она.

Клименко вызвал его девятнадцатого декабря.

На столе у подполковника лежала распечатка — Астахов узнал её по формату раньше, чем прочитал.

— Садитесь, — сказал Клименко. — Читайте.

Это был список запросов, сделанных за ноябрь и декабрь по его учётной записи.

Сорок один запрос.

Бережной Т. И. — базы адресные, пенсионный фонд, ГИБДД, медстрахование, кадастр, суды, банкоматы.

Терещенко О. Т. — то же самое.

Кириченко А. П. — то же самое.

Похозяйственные книги Ключей и Заозёрья.

Архив загса за девяносто восьмой год.

Астахов дочитал и положил лист.

— Всё верно, — сказал он.

— Разумеется, верно, — сказал Клименко. — Это ваши запросы, я их не выдумал.

Он сцепил пальцы.

— По какому делу?

— По делу Кожухаря о подделке документа, — сказал Астахов. — Есть поручение.

— Поручение на одиннадцать запросов, — сказал подполковник. — Я его читал. А тут сорок один.

Он откинулся.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Помните наш разговор в апреле?

— Помню.

— Я вам сказал: пока раскрываемость вдвое выше отдела, я не трогаю, — сказал Клименко. — В день, когда вы завалите первое дело, я подниму все ваши запросы.

— Я помню дословно.

— Так вот, — сказал подполковник. — Вы не завалили ни одного.

Астахов поднял голову.

— За четыре года у вас девятнадцать дел и девятнадцать раскрытий, — сказал Клименко. — И я сижу и понимаю, что условие, которое я сам поставил, не наступит никогда.

Он побарабанил пальцами.

— И тогда я задал себе другой вопрос, — сказал он. — Не «чем он занят», а «что будет, если он остановится».

— И?

— И у меня получилось плохо, — сказал Клименко. — У меня получилось, что если вы завтра уйдёте, я потеряю не сотрудника. Я потеряю способ работы, которого больше ни у кого нет.

Он подвинул распечатку обратно.

— Заберите, — сказал он. — Я её не подшивал.

Астахов взял.

— Артур Богданович.

— Не благодарите, — сказал подполковник. — Я вам не одолжение делаю, я делаю выбор. Я выбираю не знать.

Он посмотрел на него.

— Гурьев мне в позапрошлом сентябре сказал про вас одну фразу, — сказал Клименко. — При передаче дел, за пять минут, в коридоре.

— Какую?

— «Астахова не проверяй, — сказал подполковник. — Проверишь — потеряешь».

Тетради лежали на столе.

Две общие тетради в клетку, положенные ровно, одна на другую, посреди пустого стола, накрытые чистым полотенцем.

Астахов снял полотенце в перчатке.

На первой обложке рукой Ольги Терещенко было написано: «2023».

На второй: «2024».

Он стоял и смотрел на них, и Шмелёв стоял рядом и молчал.

— Мишань, — сказал он наконец. — Это то, что ты искал?

— Это то, что она не досчиталась, — сказал Астахов.

Он открыл вторую.

Записи шли, как всегда у неё: коротко, по датам, о людях.

Он листал, пока не дошёл до апреля позапрошлого года.

«2.04. Пришла. Астахова А. С., 26 лет, Гагаринская 41-96. Сестра того майора. Видит с августа. Медь при ней.

3.04. Приходила. Спрашивает правильно.

4.04. Приходила.

6.04. Приходила. Рассказала ей про тихих и про учёт.

8.04. Рассказала ей про девять листов. Она молчала двадцать минут, потом спросила: «А вы сами в это верите?» Я сказала: я по этому живу.

9.04. Вернула медь у моста. Пришла после, была спокойная.

10.04. Пришла вечером. Сказала: их надо собрать.

Я сказала: тебя за это убьют, и это будут свои.

Она сказала: значит, надо успеть до того, как узнают.

Я спросила: сколько тебе надо?

Она сказала: год».

Дальше страница была пустая.

А на следующей, одиннадцатым апреля, стояла одна строка, написанная не рукой Ольги — другим почерком, крупным, старательным, с наклоном не в ту сторону, как пишут люди, которых учили писать очень давно:

«Не надо было ей год.

Т. Б.»

Гаевого он перевёз в город в первых числах декабря.

Это было решение против всякой логики, и Астахов принял его после четырёх дней размышлений.

— Роман Валентинович, возвращайтесь домой, — сказал он.

Гаевой посмотрел на него так, будто ослышался.

— Вы серьёзно?

— Совершенно.

— Ко мне приходил человек, который вам сестру, — сказал Гаевой. — Он знает, где я живу, где работаю и сколько записей у меня в тетради. И вы говорите — возвращайтесь.

— Говорю.

— Почему?

Астахов помолчал.

— Потому что он сказал вам правду, — сказал он. — «Ты пока один, и тебе ничего не будет».

— И вы ему верите?

— Верю, — сказал Астахов. — Он пятьдесят четыре года не сделал ни одного лишнего движения. Он приходит только за теми, кто начал собирать.

Он посмотрел на Гаевого.

— Вы не собираете, — сказал он. — У вас собака, работа в автосалоне и одиннадцать записей во второй тетради.

— А если я начну?

— Не начинайте, — сказал Астахов.

Гаевой долго молчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал он наконец. — Я вам скажу неприятное.

— Говорите.

— Вы меня сейчас оставляете одного, — сказал он. — Вы это называете безопасностью, но вы меня просто убираете подальше от себя.

Астахов не ответил сразу.

— Да, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Гаевой. — За «да» спасибо. Я думал, вы будете объяснять.

Он поднял воротник.

— Я вернусь в город, — сказал он. — Я, честно говоря, и сам хотел, мне тут одному тошно. Но я вам одно скажу, и вы это запомните.

— Слушаю.

— Я к вам не приеду, — сказал Гаевой. — Ни разу. Я вам буду звонить, а приезжать не буду, и это не потому, что я вас боюсь.

— А почему?

— Потому что вы за три года четверых похоронили, — сказал он. — Я считал по газетам и по вашим словам. И я не хочу быть пятым, и я не хочу, чтобы вы меня хоронили.

Он посмотрел в сторону.

— Вот такой я оказался, — сказал Гаевой. — Мне двадцать девять лет, и я трус.

— Вы не трус, — сказал Астахов.

— Тогда кто?

— Вы один, — сказал Астахов. — Как написано.