В одну точку - Александр Фрост

— Ему семьдесят девять лет.

— Твоей сестре было двадцать шесть, — сказал Шмелёв. — И её машина ушла с моста без следов торможения.

Он придвинулся.

— Я не знаю, как он это делает, — сказал он. — Я четыре года не спрашиваю и сейчас не спрошу. Но я знаю, что он это делает как-то, и что ему для этого не нужны ни руки, ни сила, ни возраст.

Астахов молчал.

— Второе, — сказал Шмелёв. — Кожухарь его берёт по подделке. Это правильно, это по-нашему, это законно. Пусть берёт.

— Он получит условно.

— Он получит статус, — сказал Шмелёв. — Ты сам меня этому учил в двадцать втором году: сначала посади человека хоть за что-нибудь, потом разбирайся.

Он вытер руки.

— И третье, — сказал он.

— Что?

— Ты поедешь, — сказал Шмелёв.

Астахов поднял голову.

— Ты сказал: не поеду.

— Я сказал, чего я хочу, — сказал Шмелёв. — А третье — это то, что я знаю.

Он посмотрел на друга.

— Ты поедешь, потому что он единственный человек на земле, который может рассказать тебе про одиннадцатое апреля, — сказал он. — И ты четыре года живёшь ради этого разговора.

Он взял куртку.

— Поэтому давай так, — сказал Шмелёв. — Ты поедешь, когда решишь. Не раньше. И ты скажешь мне заранее.

— Костя, он сказал: один.

— Он сказал: без ваших, — сказал Шмелёв. — Я не пойду в дом. Я буду в машине на соседней улице, и я тебе дам слово, что не войду, пока ты не позовёшь или пока не пройдёт два часа.

Он застегнулся.

— И вот тебе моё условие, — сказал он. — Если через два часа ты не вышел — я вхожу. И тогда мне будет всё равно, что там внутри и кто он такой.

Второго января Астахов поехал в гараж на Литейной.

Он открыл железную дверь, включил свет — Пашка провёл лампы в конце декабря, — и постоял.

Гараж был большой, сухой, с бетонным полом. Стеллажи стояли вдоль двух стен, ровно так же, как стояли в подвале, потому что Пашка перевозил по одной полке и ставил в том же порядке.

«Книга родов и обличий» лежала на подставке.

Обложка была в саже, углы обгорели, и Пашка сказал, что переплетать не будет: «пусть так, брат, это теперь её история».

Астахов подошёл и открыл её.

Он открыл на шестьдесят втором листе, где кончался пересмешник, и посмотрел на девять чистых страниц, вшитых полтора года назад, и на надпись вверху первой.

«Здесь было девять листов. Вырезаны и книга переплетена заново не позднее 1975 года. Кем и почему — неизвестно».

Он взял перо.

Он не писал в книгу с того ноября — там стояла одна запись, их с Пашкой.

Он подумал минуту и написал ниже, теми же чернилами, что были в чернильнице с прошлого года:

«Дополнение.

Установлено, что содержалось на вырезанных листах. Статья о нашей породе. Признаки, повадка и приговор.

Приговор: опасен при условии. Условие: доколе один — безвреден и полезен, как соберёт вокруг себя — истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой.

Установлено также, что «своею рукой» понималось как «рукой рода» и что в каждом поколении находился тот, кто исполнял.

Известно девять случаев по учёту сторонних и не менее двадцати пяти по нашим тетрадям за тридцать лет.

Ныне исполняет: Бережной Т. И., 79 лет, Ключи. С 1971 года.

Записано для тех, кто будет после.

М. С. Астахов. 2 января».

Он положил перо и посмотрел на написанное.

Потом обмакнул снова и дописал последнюю строку — не подумав, потому что если бы подумал, не написал бы:

«Приговор считаю неверным. Обоснование внесу отдельно».