В одну точку - Александр Фрост

— Обозначить что?

— Что мы не имеем к этому отношения, — сказал он. — И что мы не имели отношения ни к вашей сестре, ни к женщине на Стеклова, ни к слесарю с Литейной в октябре двадцать четвёртого.

— Вы поставили метки.

— Мы ставим метки, когда видящего не стало, — сказал человек в пальто. — Я вам это объяснял три с половиной года назад в роще. Метка — это учёт, а не причина.

Он чуть повёл плечом.

— За октябрь двадцать четвёртого по вашему городу у нас шестнадцать записей, — сказал он. — Из них наших три. Слесарь с Литейной не наш.

— А чей?

— Вы знаете чей, — сказал человек.

Он помолчал.

— И вот вторая вещь, ради которой я пришёл, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы поняли, как это выглядит с нашей стороны.

— Как?

— Мы ведём учёт двести лет, — сказал человек в пальто. — И двести лет из наших списков исчезают люди, которых мы не трогали. Мы называем это чужой записью. Их девять.

— Их больше.

— У нас девять, — сказал он. — Мы считаем только тех, кто был в списке. Он берёт и тех, кто в список ещё не попал.

Он посмотрел на Астахова, и в этом взгляде впервые за три с половиной года было что-то, чему Астахов не сразу нашёл название.

Это была профессиональная досада.

— Мы двести лет не можем его найти, — сказал человек в пальто.

Астахов стоял на снегу.

— Вы его искали?

— Мы ищем его дольше, чем вы живёте, — сказал он. — И мы ни разу не подошли ближе, чем на сорок лет.

— Почему?

— Потому что он ваш, — сказал человек. — А в вашей семье не пишут адресов.

Он застегнул пальто.

— Условия прежние, — сказал он. — Они не менялись с девяносто восьмого года и не изменятся. Вы живёте, служите, читаете книгу. Не учите новых, не собираете, не идёте искать нас.

— Я собрал.

— Собрали, — согласился человек в пальто. — Десять человек, из которых восемь — обыкновенные люди, а один вокзальный.

Он чуть склонил голову набок.

— И мы за три года не сделали ничего, — сказал он. — Вы это заметили?

Астахов молчал.

— Заметили, — сказал человек. — Подумайте почему.

Он пошёл вдоль гаражей.

— Я приду весной, — сказал он, не оборачиваясь. — Как лёд сойдёт. И спрошу в последний раз.

Астахов вернулся в дом один, за последней ходкой, в пятом часу.

Он спустился в пустой подвал, обошёл его — двадцать шагов, поворот, — и постоял под голыми лампами.

Потом поднялся и вышел на крыльцо.

У калитки стоял человек.

Это был не человек в пальто, и Астахов понял это раньше, чем разглядел: тот стоял бы неподвижно, а этот переминался, потому что мёрз.

Старик. Тёмная куртка, вязаная шапка. Руки перед собой, одна в другой.

— Михаил Сергеевич, — сказал он.

Голос был спокойный, негромкий, без пауз.

Астахов стоял на крыльце, опираясь на трость, и между ними было двенадцать метров и открытая калитка.

— Тарас Игнатьевич, — сказал он.

Старик кивнул.

— Я пришёл сказать две вещи, — сказал он. — И уйти. Вы за мной не побежите, у вас нога.

— Говорите.

— Первое, — сказал Бережной. — Я приходил не за женщиной. Я не знал, что она там ночует, я думал, дом пустой. Мне за неё стыдно.

— Она жива.

— Я знаю, — сказал он. — Я потом узнавал.

Он переступил с ноги на ногу.

— И второе, — сказал он. — Ваша сестра.

Астахов не пошевелился.

— Я не буду говорить, что мне жаль, — сказал Бережной. — Мне не жаль. Мне семьдесят девять лет, я это делаю с двадцати пяти, и я ни разу не сделал ничего, чего не было бы написано.

— Тогда зачем пришли?

Старик помолчал.

— Затем, что вы последний, — сказал он. — И затем, что я устал.

Он поднял голову, и Астахов, глядя на него в упор с двенадцати метров, при свете фонаря над крыльцом, опять не смог его запомнить.

— Я приезжал к вашему оврагу три раза и три раза уходил, — сказал Бережной. — Я такого за пятьдесят четыре года не делал ни разу.

— Почему уходили?

— Потому что вы не такой, как остальные, — сказал он. — Остальные собирали себе подобных. А вы собрали кого попало: банщицу, дворника, брата, следователя, эксперта, милиционера.

Он развёл руками — коротко, и Астахов увидел правую, где не хватало половины мизинца.

— Я пятьдесят четыре года знал, что делаю, — сказал Бережной. — А с вами не знаю.

Он отступил на шаг.

— Приезжайте, — сказал он. — В Ключи, на Луговую. Один, без ваших. Я вам открою и всё расскажу, а потом вы решите.

— Что я решу?

— То, что решают в нашем деле, — сказал старик. — Внизу страницы.

Он повернулся и пошёл по улице к оврагу — не быстро, старческим шагом, придерживая шапку, потому что поднялся ветер.

Астахов стоял на крыльце и смотрел ему вслед.

За стариком по свежему снегу тянулась цепочка следов — обыкновенных, глубоких, с рубчиком от валенок с галошами.

Они не кончались.

Они шли до самого поворота и дальше, за гаражи, и было отчётливо видно, где он оступился и где остановился, чтобы перевести дух.

Шмелёв узнал о разговоре у калитки на следующее утро, первого января, потому что Астахов позвонил ему в девять и сказал приезжать.

Он приехал в одиннадцать, с мандаринами, обнаружил Астахова в квартире на Восьмой Заводской и сел на кухне.

— Ну?

Астахов рассказал.

Он рассказал всё: и про старика у калитки, и про две вещи, которые тот пришёл сказать, и про приглашение приехать в Ключи одному.

Шмелёв слушал, чистя мандарин и не съев ни дольки.

— Так, — сказал он, когда тот замолчал. — Теперь я.

— Говори.

— Первое, — сказал Шмелёв. — Ты туда не поедешь.

— Костя.

— Не перебивай. — Он положил мандарин. — Мишань, я двенадцать лет в розыске. Я знаю четыре случая, когда