В одну точку - Александр Фрост

— За то, что меня туда пустили, — сказал Пашка.

Он потёр лицо.

— Мне было четырнадцать, когда дед не позвал, — сказал он. — Я это двадцать три года носил. А ты позвал и ключ сделал.

Он повернулся.

— И теперь дома нет, — сказал он. — И у меня в кармане ключ от дверцы, которая ведёт в подвал сгоревшего дома.

Астахов молчал.

— Не выбрасывай, — сказал он.

— Не выброшу, — сказал Пашка. — Я его на гвоздь повешу.

Он помолчал.

— Брат, а ты понимаешь, что он теперь придёт к тебе?

— Понимаю.

— Не к дому, — сказал Пашка. — Дома нет. К тебе.

— Понимаю.

Пашка выключил двигатель, потому что стало жарко, и в машине сразу стало слышно, как тикает остывающий металл.

— Я тебе одну вещь скажу, и ты не спорь, — сказал он. — Я с тобой.

— Паш.

— Не спорь, — повторил Пашка. — Я не про геройство. Я не полезу вперёд тебя и не буду ничего решать.

Он посмотрел на брата.

— Я про то, что ты четыре года всех отодвигал на шаг, — сказал он. — И я тоже был на шаге, только я думал, что это потому, что я торговец с рынка.

— Это не поэтому.

— Я знаю, — сказал Пашка. — Я в этом году понял, что это написано. Про узел и про то, что нельзя собирать.

Он сунул руки в карманы.

— Так вот, — сказал он. — Я не собранный, брат. Я родственник.

Он открыл дверь.

— Меня в эту строчку не запишешь, — сказал Пашка. — Я в ней с рождения.

Симоненко увезли к сестре в Ключи на третий день.

Она не хотела.

— Я тут сорок семь лет в бане, — сказала она. — Я в бане и поживу, там комната при кассе.

— Валентина Ивановна.

— Что «Валентина Ивановна»? — сказала банщица. — Мне шестьдесят пять лет, у меня за год сгорело два дома. Я, между прочим, начинаю думать, что дело во мне.

Она сказала это и сама засмеялась, и это было хуже, чем если бы она заплакала.

Астахов отвёз её сам — вернее, Пашка отвёз, а он сидел рядом.

У сестры в Ключах был дом, огород и внуки по выходным.

— Вы приезжайте, — сказала Симоненко на прощание. — Не по делу. Я вам пирог сделаю.

Астахов постоял у калитки.

— Валентина Ивановна, — сказал он. — Спасибо.

— За что?

— За книгу.

Банщица посмотрела на него.

— Я её не выносила, — сказала она. — Я вам это четыре раза говорила и следователю говорила.

— Я знаю.

— Так за что тогда спасибо?

Астахов помолчал.

— За то, что вы кормили его молоком, — сказал он. — Восемь месяцев. И ни разу меня не спросили.

Симоненко долго на него смотрела.

— Ну а как же не кормить, — сказала она наконец. — Он же в доме жил.

Кожухарь принял его двадцать третьего декабря.

— Дом ваш сожгли, — сказал он.

— Сожгли.

— Гуцу сделал заключение, я его читал, — сказал следователь. — Два очага, смесь из бака. По серии Карпеца проходило двенадцать эпизодов, все с той же смесью, и всё это опубликовано в «Вестнике» в апреле.

— Значит, подражание.

— Значит, подражание, — сказал Кожухарь. — И я вам скажу как следователь: это отличная новость.

Астахов поднял бровь.

— Объясните.

— Он оставил вещество, — сказал Кожухарь. — Пусть смесь, пусть распространённая. Но она оставлена, зафиксирована и изъята.

Он поднял палец.

— Пятьдесят четыре года, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Пятьдесят четыре года этот человек не оставлял ничего. Ни одной экспертизы, ни одного вещества, ни одного трупа с механизмом. А тут — канистра.

— Он не сам её вёз, — сказал Астахов. — Ему семьдесят девять.

— Значит, он её где-то взял, — сказал Кожухарь. — Значит, он сливал бак. Значит, у него есть доступ к машине, или он ходил к кому-то, или покупал.

Он придвинул бланк.

— Вот с этим я и буду работать, — сказал он. — Не с вашей большой историей. С канистрой.

Он посмотрел на Астахова поверх бумаг.

— И вот теперь то, зачем я вас звал, — сказал он. — Я вам в позапрошлом декабре сказал: найдите сначала, потом придёте ко мне.

— Сказали.

— Вы нашли, — сказал Кожухарь. — Фамилия, адрес, возраст, банкомат за два дня до смерти женщины, две её тетради на его столе.

— Этого мало.

— Этого катастрофически мало для суда, — сказал следователь. — И этого достаточно для меня.

Он сложил руки.

— Я его беру, — сказал Кожухарь.

Астахов молчал.

— По подделке документа, — сказал следователь. — По одному эпизоду: квартира на Стеклова оформлялась и оплачивалась по паспорту покойной шесть лет, и я докажу, что он к этому причастен, потому что он там был двадцать четвёртого ноября и снял деньги в соседнем доме.

— Ему семьдесят девять лет.

— Ему семьдесят девять лет, и он получит условно, — сказал Кожухарь. — И это будет самое ничтожное дело в моей карьере.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— Но у него появится процессуальный статус, — сказал он. — Отпечатки в базе. Фотография. Подписка о невыезде. Он перестанет быть человеком, которого нет.

Он помолчал.

— И вот тогда, — сказал Кожухарь, — если через год где-нибудь в области снова умрёт обыкновенной смертью необыкновенный человек, у следствия будет с чем сравнивать.

Гринько уходил двадцать шестого декабря.

Он не хотел пьянки и получил её в минимальном виде: в его кабинете, между шкафом и календарём, собрались семеро — трое экспертов, Зинаида Марковна, Лида Ковач, Астахов и Найдёнов, которому в этот день отдали ключи.

Пили чай.

Гринько сказал одну фразу — «тридцать три года, и все заключения на месте», — и на этом счёл церемонию завершённой.

Астахова он попросил остаться.

Когда все вышли, он открыл шкаф.

Коробок было шесть: пять картонных, одна пластиковая.

— Семьсот шестьдесят четыре листа, — сказал он. — Я в ноябре доописал.

Он поставил их на стол одну за другой.