Тихий дом в Кедровом тупике - Анна-Лу Уэзерли
Она оглядывает камеру. Она напоминает ей общественный туалет, такой, какие бывают на вокзалах, холодный и безликий. Кафельные плитки белые, блестящие и одинаковые, все стены гладкие – нет острых выступов, о которые можно пораниться. Слева под углом унитаз, который виден, когда открываешь дверь. Если сидеть на нем, то кто-нибудь действительно мог это увидеть, но не медиальным зрением, а боковым. Ей хочется писать, но именно поэтому у нее ничего не получается. Она не замечает, как плачет; она давно не плакала.
Она лежит на кровати, на тонком голубом матрасе из пены, который застлан голубой вощеной тканью, похожей на пластик. От всего этого пахнет по́том и страданием тысяч мужчин и, без сомнения, женщин. Ей противно лежать на нем, но она вынуждена: ее прибивает страшная усталость. Она натягивает на себя серое одеяло, которое ей тоже выдали. Так хочется оградить свой нос от запахов, однако одеяло мало в этом помогает.
Лори подтягивает ноги к груди, сворачиваясь почти в клубок, однако отдохнуть у нее не получается. Она в камере. А Роберт мертв.
Кто-то заглядывает к ней, опускает маленькую заслонку, только она не может разглядеть, мужчина это или женщина, и натягивает одеяло еще выше, чтобы спрятать лицо. Она чувствует себя животным в клетке. Как они могли так поступить с ней, запереть в камере, будто она убийца? Разве она убийца? Она прикидывает, когда ее выпустят и выпустят ли вообще, и подавляет желание броситься к двери и стучать в нее своими маленькими кулачками. Она понимает, что сил на это у нее не хватит, и злится. Все силы у нее отняли. У нее вообще все отняли.
Дежурный адвокат, наверное, уже едет, да? Ей сказали, что за ней придут, когда приедет адвокат, что потом ее отведут на допрос и на осмотр к врачу. Раньше ей никогда не доводилось иметь дело с адвокатами, если не считать того, с которым они с Робертом общались, когда покупали дом. Она вспоминает о своем доме. Сможет ли она когда-нибудь вернуться туда, в то место, где умер Роберт, где она нашла его в море крови с перерезанным горлом?
В ее сознании появляется образ бездыханного тела мужа, и на нее опять накатывает паника. Неожиданно Лори вспоминает про телефонный звонок. Ей разрешен один, как в кино. Она думала о том, чтобы позвонить матери – так делают все дети, когда они в беде. Но мать живет в Калифорнии, разница во времени все усложняет, к тому же мать мало что сможет сделать оттуда, только поднять шум. Поэтому она позвонила Монике, свой лучшей подруге. Моника знает, что делать. Она всегда все знает.
Лори вздрагивает и резко садится, возвращаясь в настоящее, когда слышит, как открывается металлическая дверь.
– Лори Миллс? – угрюмо обращается к ней мужчина в форме.
– Да.
– Вас ждут прямо сейчас.
Глава 12
Кики, 1986
– Прекрати, Берти, мне больно. – Кики посмеивается, говоря это, хотя ей на самом деле больно. Иногда ей кажется, что он не осознает собственной силы, а иногда она думает, что он причиняет ей боль намеренно.
– Рохля, – говорит он, выпуская ее запястье. – Ой, ладно тебе! Что я вижу, слезы?
– Нет! – говорит она, поворачиваясь к нему спиной, чтобы он не видел ее лица и не догадался, что она плачет.
У Берти есть привычка пробуждать в ней противоположные эмоции в быстрой последовательности, а иногда даже одновременно: радость, грусть, веселье, слезы, удовольствие, боль… но именно это делает ее общение с ним захватывающим и волнующим.
– Ладно тебе, Ки, я просто пошутил. Я же делал тебе «крапиву» с тех пор, как тебе исполнилось два.
– Это называется жестоким обращением с детьми, – отвечает она, одаряя его ироничной улыбкой. Они оба об этом знают. – Ну, тебе привезли машину?
Ответ написан у него на лице.
– Выгляни в окно.
Берти улыбается, когда она отодвигает штору и выглядывает, стирая рукой конденсат со стекла, чтобы лучше видеть блестящий красный «Форд Эскорт».
– Вот повезло! – выдыхает Кики, из-за чего стекло опять запотевает. – Да она, черт побери, совсем новая!
– Хочешь покататься?
– Хочу! – Ее радость тает почти мгновенно. – Только мама не отпустит меня с тобой. Это будет слишком веселым развлечением, даже в рождественское утро – особенно в рождественское утро, когда я, по идее, должна, стоя на четвереньках, молить о прощении моих грехов и петь чертовы поздравительные гимны в честь дня рождения Иисуса Христа.
Он смеется.
– Кики, как же мне нравится твоя горячность. Настанет день, и мы уедем отсюда, от них. И настанет он скоро, обещаю. Я намерен упорно учиться и найти работу, чтобы увезти нас подальше от этой проклятой психушки, которую они называют домом.
Она устремляет на него полный любви взгляд.
– Серьезно? Обещаешь? Я, наверное, сойду с ума, если останусь здесь без тебя. Я не вынесу, если ты оставишь меня одну с ними. Лучше мне умереть.
Берти внимательно смотрит на Кики и вдруг осознает, как сильно она повзрослела за последнее время, как сильно выросла. Она превращается в женщину. Он оглядывает ее с ног до головы, а она неуклюже переступает с ноги на ногу, в ее облике присутствует неловкость, как будто ей неуютно в своем теле, и одновременно дерзость. Она много потрудилась, чтобы спрятать свои душевные шрамы, думает он, но те, что у нее на руках, там, где она сама порезала себя, хорошо видны под манжетами ночной сорочки.
– К черту ее и его. В любом случает она внизу, готовит картошку и брюссельскую капусту, что ты чистила весь вечер. Наверняка уже приложилась к бутылке бренди. Я протащу тебя в багажник.
– Ни за что! Я не полезу в багажник. У меня это… клаус… как там?
– Клаустрофобия. Санта-Клаус-трофобия.
– Ха-ха. Ну ты и идиот. Я буду одеваться. – Она поворачивается и принимается через голову снимать ночную сорочку. – Не смотреть!
– Утеплись, потому что «малышка, на улице холодно». – Он начинает петь, и она смеется. У него хороший голос, только она не хочет