Искатель, 2010 № 10 - Журнал «Искатель»

а уж после тешить свое тщеславие и лезть в треклятые катакомбы. Но при всем том не казался чрезмерно расстроенным постигшей Ассура неудачей. Причина этого стала понятна, когда глава Конгрегации с должной скорбной миной поведал нунцию, что Архипастырь Вселенской Церкви — Его Святейшество Пий-Нестор бен Хаттаб П-й — загремел в госпиталь с обширным инсультом, от какового в свои преклонные лета навряд ли сможет оправиться. При этом Генерал-хранитель позволил себе прозрачный намек на то, что, возможно, нунцию не придется выполнять свою основную миссию и осуществлять уготованное ему Конгрегацией предназначение, а все и так разрешится само собой, и даже наилучшим образом.

В заключение отец Скимен в весьма категоричной форме приказал Ассуру оставить все здешние дела на попечение остаповцев, самому же, нимало не медля, лететь в Ичкерийский имамат. По словам Генерала-хранителя выходило, что там события приняли вовсе уж неприемлемое и непредсказуемое развитие, донесения местной агентуры и провинциалов Конгрегации крайне противоречивы и туманны, потому присутствие человека, которому бы он, Скимен, мог всецело доверять, совершенно необходимо.

Таким образом Ассур и очутился здесь, во владениях наместника Аллаха и меча Пророка имама Хаджи — Додыра Мойдова.

Перед отлетом из Великоморавского княжества он, как водится, прибег к совету Вёльвы и опять-таки, как водится, получил в ответ нечто маловразумительное:

В общем, при всей туманной расплывчатости, прогноз все равно выглядел не слишком утешительно. Конечно, только в том случае, если Вёльва имела в виду именно предстоящую ему поездку, а не что-нибудь совершенно иное.

Теперь, сидя возле костра в скальной пещере у самого подножия Большого Кавказского хребта, Ассур предпочитал не думать о полученном предсказании. Завтра ему предстояло много работы, и разумнее всего было как следует отдохнуть.

Как бы то ни было, Ассур не был опечален тем, что покинул Кутну гору. Городок приглянулся ему, он стал даже привыкать к его диковатому средневековому декадансу, походящему на ожившие фантазии Брейгеля. И вот все это в один момент странно и резко изменилось.

Еще до прибытия остаповской сотни, едва лишь разнеслись неведомо откуда взявшиеся слухи о скором ее явлении, город как-то сразу приник, замер в тоскливом ожидании: закрылись бесчисленные лавки магов, гадателей, ворожей и чернокнижников, опустели всегда прежде оживленные улицы и площади, обезлюдели кабачки, трактиры и аустерии, стих гомон зазывал и торговцев «некошным» товаром, как-то разом поблекли, потускнели цвета пряничных домиков, даже и в самом воздухе стала явственно ощущаться тяжелая давящая духота, застой и спертость — верные предвестники близящейся грозы.

Казалось, будто незримый свинцовый полог навис над городом; всеми овладели смутный страх и тревожное предчувствие грядущих недобрых перемен; обыватели, как испуганные тараканы, попрятались по своим углам, не решаясь высунуть и носа на улицу.

И вот наконец на следующий день, ранним утром, город был разбужен мерным протяжным гулом — звонили колокола всех храмов, базилик и часовен Кутной горы. Собравшихся на площади перед Влашским двором кутногорцев ожидало невиданное ими доселе зрелище. Между папертью святого Якова и ратушей был сооружен высокий дощатый помост, обитый кроваво-алой материей с черной креповой оторочкой. В центре помоста, на небольшом, похожем на амвон или плаху возвышении, перед шеренгой дюжих оста-повцев, облаченных в единообразные черные рясы укороченного армейского образца, стоял сам прокуратор Зорова-вель Эбенизер Буксберг, обергекатонтарх правежной сотни, и вперял в толпу цепенящий взор...

Обыватели со страхом вглядывались в эту недвижную, исполненную мрачной суровости фигуру, гадая, какие сюрпризы и неожиданности готовит для них изменчивая судьба.

Впрочем, и одного взгляда на застывшие черты сего нового Инститориса или Шпренгера было достаточно, чтобы уразуметь: ничего хорошего ждать не стоит.

Обергекатонтарх был плотный мужчина пятидесяти с лишним лет, с широким, плоским и каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой. Черные, гладко зачесанные волосы, разделенные безукоризненным косым пробором, обрамляли покатый и такой же плоский, как и все лицо, лоб. Взгляд его серых водянистых глаз был холодно презрителен, замечательно непреклонен и чужд всякому колебанию; выдающиеся скулы и развитая нижняя челюсть с узким, словно ножом прорезанным, злым ртом довершали общее тягостное впечатление. Каждому наблюдавшему преподобного Буксберга становилось очевидно, что человек этот затаил лютую ненависть ко всякому более живому, нежели он, то есть способному на простые эмоции существу или страдает хроническим запором.

Ассур отлично знал послужной список прокуратора Зо-ровавеля. Лет двадцать пять — тридцать тому назад тот был известен как влиятельный член Правящей Корпорации — мирового правительства «Общества Сторожевой башни», одной из последних апокалиптических сект, продолжавших рьяно отстаивать свою независимость от ВСМЦ. Удивительная свобода его разума от мыслей в сочетании с неколебимой решительностью характера, почти граничащие с идиотизмом, обеспечили юному Зоровавелю стремительный карьерный взлету «Свидетелей Иеговы», как иначе называли себя адепты «Сторожевой башни». Старейшины этой секты более всего ценили в аколитах именно послушание и не рассуждающую готовность служить вышестоящему начальству. А послушания и готовности у Зоровавеля Эбенизера имелось в избытке.

Первоначально карьера его развивалась в Солт-Лейк-Сити, куда после Потопа, поглотившего бруклинский «Вефиль» — прежнюю столицу «Сторожевой башни», — перебазировалась Правящая Корпорация, в свою очередь попутно поглотив пришедшую в упадок мормонскую церковь. Но очень скоро упомянутые похвальные качества привели Буксберга прямиком в Славянскую губернию, на пост одного из трех верховных старейшин местного Представительства иеговистов. Именно там Ассуру (тогда еще частному детективу Георгию аль Рашиду) и пришлось впервые с ним столкнуться.

Помнится, случилось это достопамятное событие около десяти лет тому назад в связи с расследованием им дела об убийстве некоего инженера-программиста Сюнькина. Незадачливый Сюнькин пал жертвой настырной пропаганды иеговистов, вступил в секту, сам принялся рьяно возвещать о близящемся кровавом Армагеддоне и в конце концов даже заделался диаконом и активным проповедником в каком-то «Зале Царства». Но однажды оказался неосторожен, выказал «дух противления». За что и понес заслуженное наказание: возмущенные «братья» решили его поучить в свойственной им остроумной, хотя и несколько старомодной манере — вспороли отступнику живот, прибили конец его кишок к колонне в своей «Зале Царства» и стали водить вокруг, покуда все кишки не намотались на колонну. От такого «поучения» несчастный не замедлил отдать Богу душу, удостоившись чести помереть точно так же, как и викинг-язычник Бродир, в свое время опрометчиво сунувшийся в Ирландию.

Аль Рашиду удалось тогда доказать, что убийство явилось делом рук сектантов — собратьев умерщвленного столь архаичным способом инженера-программиста. И хотя причастность старейшин губернского Представительства «Сторожевой Башни»