Искатель, 2010 № 10 - Журнал «Искатель»
Я спал — и гнетущего страха
Волненье хотел превозмочь —
И видел я сон — будто светит
Какая-то странная ночь.
Дымясь, неподвижные звезды
В эфире горят, как смола,
И запахом ладана сильно
Ночная пропитана мгла.
Нунций снова подбросил в затухающий костер сухого хвороста и откинулся на травяное ложе. Неожиданно внимание его привлекло нагромождение камней у задней стены пещеры. До сих пор он принимал эти кучи за бесформенные базальтовые валуны или объемистые глыбы глины. Теперь же причудливая игра света и тени заставила его приглядеться к ним внимательнее. Ассур поднялся с лежанки и подошел ближе. Действительно, то, что раньше представлялось ему лишь частью естественной осыпи, оказалось фрагментами полуразрушенных глиняных скульптур, выстроившихся в ряд вдоль торцевой части его горного логова.
Шесть изваяний изображали людей, причем каждая тройка стояла гуськом, в затылок друг другу, а все вместе они были повернуты лицом к массивной безголовой статуе какого-то мифического зверя — змееподобной твари, смахивающей на дракона. Антропоморфные изваяния сильно пострадали от времени и сырости, но дракон сохранился весьма прилично. Мощный зверь был вылеплен лежащим в позе Большого Сфинкса из Гизы, имел около полутора метров в высоту и трех в длину, не считая шипастого хвоста, дважды обвившегося вокруг грузного тулова. Отсутствие же головы объяснялось достаточно просто: между вытянутыми передними лапами статуи лежал огромный череп, похожий на медвежий и вполне пропорциональный размерам самого изваяния. Было очевидно, что череп, а может быть, окровавленная голова настоящего медведя, первоначально крепился на шее глиняного истукана чем-то вроде деревянного шпенька, но потом отвалился от нее под разрушающим воздействием неумолимого времени. Чтобы понять смысл этого необычного и устрашающего соединения, нужно было бы представить себе те мрачные и жестокие обряды, что, возможно, творились в отдаленные времена здесь, глубоко в недрах похожего на алтарь утеса.
Перед выщербленным гранитным постаментом с изваянием безголового дракона в полу пещеры находилось круглое углубление в виде котла, также ранее не замеченное Ассуром. Оно оказалось до половины наполнено позеленевшими медными и серебряными монетами, наконечниками от стрел, изъеденными ржавчиной лезвиями кинжалов, пистолетными стволами и женскими застежками и кольцами. Вероятно, это был жертвенник.
Нунций с любопытством разглядывал столь неожиданно открывшийся ему в глубинах скалы пантеон. Несомненно, что вся эта скульптурная группа была не просто древней, но очень древней и относилась к каким-то незапамятным, доисторическим временам, ибо любые изображения живых существ, а тем более человека на территории Ичкерийского имамата давно были под полнейшим и безусловным запретом. Ассур хорошо помнил, как лет двадцать назад, еще во времена службы его в на восточно-уральской границе, он вместе со своим подразделением совершал марш-бросок через земли имамата в пределы золотоордынского буферного государства, где им предстояла столкнуться с диверсионной группой из Срединной Империи. Тогда сопровождавший их проводник из местных жителей заметил, как Ассур вырезал на дереве примитивную человеческую фигурку и свои инициалы. Это обстоятельство повергло несчастного туземца в суеверный ужас, он тотчас поспешил соскоблить нечестивый «сурет» (как он называл подобные изображения) и потом долго еще приставал к Ассуру с вопросом: «Откуда берешь ты смелость так сходно изображать человека, созданного по образу и подобию Аллаха? Души ты не можешь ведь дать этому изображению. Смотри, когда ты умрешь, на том свете твои суреты отнимут у тебя покой, требуя для себя бессмертной души! А откуда ты ее возьмешь? Ведь ты не Аллах!»
Теперь же, при нынешнем имаме, строгости стало гораздо больше. Хаджи-Додыр запретил не только любую живопись и пластическое художество, но и музыку, танцы, азартные игры, шелковые материи и украшения в одежде. Не говоря уже о совершенно немыслимом для правоверного употреблении вина и табака. Под запретом оказались и песни, за исключением гимна «ла илляхи иль Алла». Вообще греховным считалось все, что может доставить удовольствие, даже сожительство супругов было строго регламентировано. Нарушителей подвергали суровейшим наказаниям, наиболее употребимым из которых являлась смертная казнь. Не так давно верховный кадий имама Бей Шаддат сам хвалился в телевизионном интервью одному из каналов АмСоН: «Единый Аллах ведает, сколько нечестивых гяуров погибло от моей руки за одно только курение табаку! Сам я, клянусь святым именем нашего имама, не в силах того сосчитать!» Подобными мерами в стране успешно насаждалась благотворная атмосфера аскетизма и послушания; нормы адата — обычного права — повсеместно вытеснила незамутненная чистота религиозного закона — шариата, а человеческое бытие было наконец сведено к двум основным похвальным правилам: ежеминутному приготовлению к вечности и непрерывной войне против неверных, под которыми разумелись прежде всего подданные Верховного каана обширной Срединной империи Чингис-ильхана Хулагу Третьего. Былой «дикой» вольности горцев, пагубно развращающей общественную мораль, пришел таким образом конец, и суровая строгость нравов возобладала там, где некогда царили лишь произвол и насилие.
Целая сеть ревнителей благочестия зорко следила за точным соблюдением нравственных предписаний. Постоянному догляду и наказаниям подвергались даже наибы, главы тридцати провинций государства, и стоящие над ними мудиры — руководители каждой пятины наибств. На любого из них приходился специальный уполномоченный — мухтасиб, — сообщавший имаму обо всех поступках своего подопечного. Существовала и другая, более мелкая разновидность осведомителей — джасусы, следившие за образом мыслей представителей военно-административной касты чиновников в пределах наибства. Надзор же за простыми смертными был поручен тателям, на коих возлагалась непростая функция надлежащего осуществления телесных наказаний. Такими мерами имаму успешнее, нежели какому-либо иному из правителей Великого Исламского Халифата, удалось запугать Кавказ до состояния всеобщего благочестия. И хотя его верховный кадий Бей Шаддат и утверждал, ссылаясь на пророка Мухаммеда, будто в исламе нет монашества и монашество ислама — это джихад, тем не менее земли имамата разительно напоминали именно монастырь, полный вооруженных монахов, для которых не существовало иного закона, кроме приказа их настоятеля, имама.
Размышления Ассура были самым грубым образом прерваны пронзительным воем, визгом, плачем и хохотом шакалов. Их немузыкальные вопли доносились откуда-то из лесной чащи у подножия скалы. «Ишь, проклятые, как заливаются», — проворчал нунций, выглядывая наружу из своего убежища. Впрочем, темнота не позволила ему что-либо разглядеть, кроме снующих в полночном мраке хищных и трусливых огоньков, и он вернулся на свою лежанку.
Но как только он устроился возле костра, нарком его, словно подхватив от шакалов вирус тоскливой безнадежности, настойчиво завибрировал, а после разразился целой серией жалобных причитаний и всхлипываний. Стены и своды пещеры немедленно, безо всякой команды со стороны Ассура отступили, истаяли, растворясь в виртуальном пространстве, а перед опешившим нунцием посреди густой колоннады величественного храма возник