Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
– Неужели ты провел здесь всю ночь? Боже мой, боже мой! Это никуда не годится. Нам нужно срочно тебя отсюда увести. Тут крайне небезопасно.
Чарльз открывает глаза. Серый свет заполняет мир. Какой-то старик смотрит на Чарльза. У старика большой крючковатый нос и белые кустистые брови, совсем как у существа из волшебной сказки.
– Ты можешь идти? – Старик пытается поставить Чарльза на ноги, но ноги не слушаются. – Бедняжка, ты совсем посинел от холода. Ты что-нибудь чувствуешь? Придется тебя поднять.
Несмотря на преклонный возраст, старик на удивление сильный. Он вносит Чарльза в башню, где даже холоднее, чем снаружи, и поспешно проходит через арочный проход в неф со скамьями-ложами, похожими на гигантские гробы. Старик проходит через весь неф к скамье-ложе с задернутыми шторками, которая кажется больше других. Дверь в деревянной панели открыта. Внутри стоит обитая чем-то мягким скамья, на которую старик и укладывает Чарльза.
– Оставайся здесь! – приказывает он, хотя Чарльз при всем желании не в силах пошевелиться.
Старик возвращается с охапкой старых занавесок и плащей, которыми накрывает мальчика, и тот моментально задремывает.
Когда Чарльз снова просыпается, его руки и ноги горят огнем, их словно колют иголками, и они ужасно болят.
– Я принес тебе особый напиток, – говорит старик. – Я помогу тебе сесть. Ах, боже мой, боже мой, боже мой!
От содержимого глиняной чашки исходит сильный мясной дух. Чарльза начинает подташнивать. Старик подносит чашку ко рту мальчика и заставляет его потягивать невязкую жидкость. Она проскальзывает прямо в желудок, согревая и насыщая до такой степени, что в животе возникает странная сладкая боль.
Затем старик кормит мальчика черствым хлебом, размоченным в бульоне. Насытившись, Чарльз снова засыпает, но сейчас он уже почти согрелся и почти доволен.
Когда он просыпается, старик все еще там.
– Как тебя зовут, мой мальчик? Ты откуда? – (Глаза Чарльза полны слез. Ему ужасно хочется угодить своему благодетелю.) – Меня зовут мистер Херрик. Я здешний церковный сторож. Хотя, честно говоря, теперь всю работу делает за меня мой сын. Так ты скажешь мне, как тебя зовут? Я тебя не обижу. Обещаю.
Над зашторенной скамьей возвышается большая трехъярусная кафедра. Чарльз поднимает глаза все выше и выше, к навесу кафедры, на котором стоит ангел и беззвучно дует в трубу.
– Ты потерялся? – Старик щупает рубашку Чарльза, зажав ткань между указательным и большим пальцем. – Непохоже, что ты из бедной семьи. Или из психбольницы. Но, может, хозяин отдал тебе одежду, которая стала мала его сыну?
Чарльз подносит руки к губам и чертит на них крест указательными пальцами.
– А… Так ты, оказывается, немой? – Старик принимает молчание Чарльза за знак согласия. – Бедный мальчик. Тебя, наверное, бросили? Ты поэтому оказался здесь? – (Указательные пальцы остаются на губах.) – А это что такое? – Сторож машет клочком бумаги с написанным карандашом адресом мистера Сэвилла. – Прости, пожалуйста, я обшарил твои карманы, пока ты лежал без сознания. Это место, откуда ты пришел, или то, куда ты направляешься?
Чарльз опускает руки. И улыбается старику. Ведь улыбка – это, конечно, всего лишь улыбка? Она не навлечет на него все кары Господни и не вызовет звук раскалывающегося ореха?
Улыбка означает «да».
Тележка медленно едет на север. Сын церковного сторожа – крупный молодой человек с вечно открытым ртом. Его зовут Иеремия. В задней части тележки лежит накрытый парусиной кусок мрамора.
Церковный сторож говорит, что плиту нужно отвезти каменотесу в Уэллс-Ярд за Бейнбридж-стрит, где из мрамора вырежут плиту, затем отполируют ее и высекут на ней надпись. А потом Иеремии будет несложно отвезти мальчика в район Бедфорд-сквер и высадить его там.
Никто даже не взглянул в их сторону, пока тележка ползла по улицам Лондона. День непогожий, по-прежнему идет дождь. В мастерской каменотеса Чарльза приняли за самого обычного мальчишку. Ему велели снять парусину с куска мрамора и поторапливаться. Иеремия велит Чарльзу сложить парусину и положить под сиденье.
Чарльзу гораздо проще сделать, что велено, чем вообще ничего не делать. Под сиденьем корзинка, в которой лежит письмо. Перед их отъездом церковный сторож объяснил Иеремии, что письмо следует непременно отдать бригадиру, так как там были не только размеры плиты, но и указания, что на ней следует высечь.
– Но на сей раз постарайся не забыть, – сказал сыну мистер Херрик. – Ты должен запомнить. Завяжи узелок на носовом платке.
Чарльз спрыгивает с тележки и отдает письмо Иеремии, который, вздрогнув от неожиданности, бежит за бригадиром. Вернувшись, он вынимает носовой платок, дергает за узелок и неторопливо улыбается Чарльзу, и кажется, будто солнце выходит из-за облаков.
Они покидают мастерскую и вливаются в поток транспорта на Бейнбридж-стрит. Дождь прекращается, водянистое солнце пробивается сквозь висящий над городом смог.
И чем дальше они едут, тем менее плотным становится движение. Они сворачивают на широкую улицу под названием Тоттенхэм-Корт-роуд, на которой стоят дома из светлого желто-коричневого кирпича.
Иеремия останавливается и показывает кнутом куда-то через дорогу:
– Видишь? Бедфорд-стрит вон там. А за ней Бедфорд-сквер. – Он с грубоватой лаской трогает Чарльза за плечо. – Ну как, все в порядке?
Чарльз знает, что нужно идти, хотя ему больше всего хочется навсегда остаться с Иеремией и его отцом, церковным сторожем. Мальчик спрыгивает с тележки, спотыкается и едва не падает в сточную канаву.
– Держись, малыш! – произносит Иеремия. – Осторожнее!
Он улыбается и на прощание взмахивает кнутом.
Чарльз улыбается в ответ.
Ведь улыбка – это всего лишь улыбка.
Величественные дома на Бедфорд-сквер смотрят на него сверху вниз. Большинство сложено из кирпича, но в центре каждого ряда имеется дом побольше, облицованный камнем и с фронтоном в верхней части фасада. Все здесь сделано с небывалым размахом, начиная с ширины тротуаров и кончая размером засаженного травой овального участка за массивным железным ограждением в центре площади.
На траве под присмотром слуг играют дети. Трое малышей бросают мяч, еще один с важным видом скачет туда-сюда на палочке с лошадиной головой, остальные гоняют обруч, который то и дело падает.
Чарльз на секунду останавливается посмотреть на детей, которые гораздо младше него.
Удар между лопаток отбрасывает его на ограждение. Над ним стоят двое слуг в обычной одежде. Судя по следам пудры и мастики на волосах и на плечах сюртуков, это лакеи.
– Пошел вон отсюда, сукин сын!
Один из лакеев дает Чарльзу хорошего пинка, и тот снова врезается в ограждение.
– Ой, мистер Петерс! – ахает хорошенькая молоденькая служанка, которая ведет на помочах совсем крошечного ребенка. – Умоляю вас, не бейте этого