Ложь за ложью - Софи Става

список лжи продолжает расти. Я Кейтлин, тридцатидвухлетняя студентка-медик с больной матерью, в прошлом — бегунья, объездила мир. У меня нет судимостей. Теперь, когда мы подружились, я бы хотела во всем признаться — честное слово, хотела бы. Но не смогу. Никогда. Если она узнает, что у меня нет медицинской подготовки, что я поставила под угрозу безопасность ее дочери, — хотя я ни за что не допущу, чтобы с Харпер что-то случилось, — все рухнет, все до последнего кирпичика. Я не могу этого допустить.

Потому что вот правда: иногда я представляю, что мы не просто подруги, а сестры, — с тех пор, как она рассказала, что ее отец родился и вырос в Филадельфии. Прямо как мой папа. Я заметила, что у нас одинаковые ямочки на подбородках, схожие лица-сердечки: с пухлыми щеками и слегка заостренными подбородками. Да и носы почти не отличаются: оба с горбинкой, немного угловатые. Она, конечно, красивее меня: глаза ярче, кожа ровнее, волосы блестят роскошнее. Но сходство есть.

Мы могли бы ими быть. Сестрами, я имею в виду. В детстве я постоянно в это играла: представляла отца и его семью, придумывала братьев и сестер. Они были бы младше меня; отцу было чуть за двадцать, когда он встретил маму, так что ему потребовалось бы еще несколько лет, чтобы жениться и завести детей. Я выдумывала им имена, рисовала их портреты. Вайолет всего тридцать один, она на два года меня младше. У отца было предостаточно времени, чтобы встретить другую женщину и завести нового ребенка.

Я никогда по-настоящему не расспрашивала маму об отце. Все, что я знаю, — это рассказ об их встрече: он приехал из Филадельфии, его звали Джо. Даже будь у меня в детстве интернет, зацепиться было бы не за что.

Мне казалось, я это переросла. Смирилась с мыслью, что никогда не узнаю о возможных братьях или сестрах. Но нет, не смирилась. Да и с чего бы? Кому не хочется узнать свои корни? Понять, кто у него еще есть на свете из родных? Время от времени я думаю о ДНК-тесте: плюнуть в маленькую пробирку, отправить конверт по почте… Но я не готова к тому, что ответом может стать никто. Не готова узнать, что я никому не родственница, что я совсем одна.

Однажды вечером после ужина, под конец дня, проведенного у Локхартов в бесконечных сравнениях лица Вайолет с моим, я не выдерживаю. Откашливаюсь, облизываю губы.

— А какая у моего папы фамилия? — чуть громче, чем нужно, спрашиваю я у мамы.

Я не отвожу взгляда от экрана телевизора, но боковым зрением замечаю, как мама поворачивается ко мне, беспокойно поерзав в кресле.

Она ничего не говорит, просто смотрит на меня. Потом снова отворачивается к телевизору.

— Не помню. Это было так давно…

Я молчу. Она врет — я понимаю это по ее скованной позе. Она не хочет говорить об отце. Что, в общем-то, логично.

— А зачем тебе? — спрашивает она.

— Да так, — быстро отвечаю я. — Просто стало интересно.

— Нашла чем интересоваться, — говорит мама. — Мы и вдвоем неплохо справляемся, правда?

— Ага, — соглашаюсь я, чувствуя укол вины. — Это точно.

Возразить — все равно что ударить ее по лицу. Она всем ради меня пожертвовала. И все же я хочу большего, чем «неплохо». Я хочу сестру.

Стоит пасмурное пятничное утро. Вайолет пригласила меня на кофе, после того как она отведет Харпер в детский сад. Сегодня после обеда Харпер пойдет в гости к подружке, так что мой день совершенно свободен. Выхожу из дома — небо затянуто непроглядной серой мутью. Холодно, холоднее, чем все последние недели: последний вздох весны перед тем, как прорвется лето, заполонив все вокруг духотой и влагой. Я натягиваю капюшон худи и затягиваю шнурки под подбородком. Ускоряю шаг в надежде согреться.

По пути я решаю заскочить в кофейню, которую, как я знаю, обожает Вайолет. Беру нам обеим латте с коричневым сахаром и овсяным молоком — ее любимый напиток. Теперь и мой тоже.

Поднимаясь по ступенькам их дома с кофе в руках, я чувствую, как начинаю нервничать: а вдруг сегодня Джей дома? Я думаю об этом каждый раз, когда прихожу к ним: не заглянет ли он на обед, не возьмет ли выходной, не вернется ли пораньше? Но его никогда не бывает. Он вечно на работе, всегда в делах.

Иногда Вайолет говорит, что он «передает привет», и на меня накатывает волна. Будто электрический ток пробегает по телу. «Они что, обсуждают меня? — мелькает мысль. — Она рассказывает ему о наших беседах?»

Не понимаю, почему меня это волнует. Хотя нет, вру. Прекрасно понимаю. Мне не все равно, потому что он мне нравится. Даже несмотря на то, что я не видела его с того первого ужина, я не перестаю о нем думать. Все это, конечно, лишь увлечение. Глупое, нелепое увлечение. Он муж моей лучшей подруги. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Досадуя на себя, жму дверной звонок локтем. Притоптываю, пытаясь согреться. Звоню еще раз, два раза подряд. Ну же, Вайолет!

Дверь открывается — но на пороге не Вайолет. А Джей. Мы застываем, одинаково ошеломленные. Он полуодет: на нем — отглаженные брюки-чиносы, торс обнажен. В руке — небольшое полотенце, волосы влажные, только что вымытые. От него пахнет шампунем.

— Кейтлин? — говорит он, сдвинув брови и склонив голову набок.

Я смотрю на него, на мгновение онемев. Хоть я и надеялась с ним столкнуться, но не представляла, что это случится на самом деле. Я несколько раз моргаю, проверяя, не мираж ли передо мной. Он не растворяется в воздухе — значит, явь.

— Привет, — наконец выдавливаю я. — С добрым утром.

— И тебе доброго, — отвечает он.

Его губы растягиваются в улыбке, взгляд медленно скользит по мне сверху вниз. Удивление в глазах тает, уступая место веселому любопытству.

Украдкой оглядываю свой наряд. Джинсы с дырой на колене, оверсайз-худи, плотно стянутое вокруг лица, как у мальчишки из «Инопланетянина». Высокая мода. От-кутюр. Мне бы развязать капюшон, но мешает чертов кофе. Чувствую, как лицо заливается краской. Слава богу, хоть брови подвела.

— Чем обязан? — спрашивает Джей.

— Ничем, — отвечаю я. — В смысле, я к Вайолет. Она дома? Мы договаривались попить кофе. — Поднимаю два стаканчика в доказательство. — Она не сказала, что я приду?

Он качает головой.

— Она повела Харпер в сад. Я был в душе, когда она уходила. Но она вот-вот должна вернуться. — Он смотрит на часы. — Хотя