Ложь за ложью - Софи Става

Элли, наверное, все еще ходит в «Пересмешник». Она старше Харпер, поэтому они вряд ли в одной группе, но могут играть вместе на площадке с черным покрытием, на игровой территории. Вайолет и Эллисон наверняка видят друг друга, когда приводят и забирают детей. Может, даже здороваются или болтают, пока ждут дочерей. От этой мысли меня мутит.

Назвать имя Эллисон я не могу, ведь если Вайолет вдруг расскажет ей обо мне — всему конец. Я представляю, как это может выглядеть: взгляд Эллисон станет пустым и колючим, лицо — маской. Она начнет рассказывать Вайолет свою правду обо мне, которая не имеет ничего общего с реальностью. Ну, почти ничего. Не подумайте, что я не вижу в этом иронии.

И тут я вспоминаю: для Вайолет я — Кейтлин. И впервые испытываю не стыд, а жгучую благодарность к себе за то, что умею лгать.

— С тобой все хорошо? — спрашивает Вайолет.

Я лишь киваю, не в силах вымолвить ни слова.

И тут — звонок в дверь.

— О! Похоже, Харп! — восклицает Вайолет.

Вайолет выходит из кухни, и я опускаю лицо в ладони. Уверена: мой уход обсуждали. Все. Воспитатели, воспитанники, их семьи. Это тесное сообщество, одна из причин, почему мне так нравилось там работать: если заболевал ребенок или воспитатель, даже обычной простудой, то все подписывали самодельную открытку с пожеланием выздоровления; если в какой-то семье случалось ЧП, то группа мам отправляла помощниц по дому с готовыми блюдами. На День учителя нам дарили цветы, на дни рождения — изящные глазированные кексики. Но и сплетен хватало: то все дружно обсуждали чей-то развод, то обвинение кого-то из отцов в инсайдерской торговле. Так что и мой скандал наверняка стал темой для пересудов. Насколько жаркой — неизвестно. Не знаю, витают ли еще эти сплетни в воздухе по углам классных комнат, на устах родителей, когда они провожают и забирают детей.

Я могла бы спросить, если бы поддерживала связь хоть с кем-то. Но с тех пор как я ушла, я не общалась ни с одним из бывших коллег. Нас в штате было всего двенадцать, и лишь одна — Рэйчел, воспитательница пятилеток, с которой мы часто обедали, — позвонила мне после увольнения. Я не подняла трубку. Мне было слишком стыдно. Несколько недель спустя, когда меня накрыло одиночество, я попробовала перезвонить ей, но в этот раз трубку не взяла уже она. Я оставила голосовое сообщение, спросила, не хочет ли она встретиться на обед, потом отправила СМС, но ответа так и не дождалась. В последующие месяцы я пробовала связаться еще с несколькими воспитателями, но никто не перезвонил. Ни один из родителей тоже не написал, даже те, кто дарил мне корзинки с подарками в конце учебного года, или те, что со слезами обнимали меня, когда их ребенок переходил из моей группы в следующую. Я будто стала прокаженной: никто не хотел со мной контактировать.

Голоса в соседней комнате становятся громче. Меня охватывает паника, она сжимает мне горло, как удав. А вдруг Вайолет пригласит в дом того, кто привел Харпер? А вдруг меня узнают? Я мечусь взглядом по кухне, ищу, где спрятаться: может, в кладовке для швабр, может, за кухонным островком?

В тот миг, когда я уже готова сорваться с места, я слышу прощальные слова Вайолет, звук закрывающейся двери и оживленный лепет Харпер. Я медленно и долго выдыхаю, качаю головой. Возьми себя в руки, Слоун. Прошло больше года. К моменту, когда Харпер стала ходить в «Пересмешник», обо мне, наверное, уже и говорить забыли. А если и нет — неважно. Для Вайолет я — Кейтлин, а не Слоун. Но все равно отныне я буду приходить только после возвращения Харпер из сада, не раньше.

Через мгновение, когда Харпер влетает на кухню и за ней входит Вайолет, на моем лице уже спокойная улыбка.

— Кейтлин! — кричит Харпер. — Смотри, что я сегодня в садике сделала! — Она размахивает над головой кружком цветного картона с неровными надрезами по краям. — Это Юпитер!

— Ух ты! — Я беру поделку. — Ты, наверное, очень старалась!

«Мы хвалим старания, а не ребенка!» — часто повторяемая мантра директрисы «Пересмешника» всплывает в голове сама собой. Привычки — вторая натура, что поделать.

Обе — и дочь, и мать — смотрят на меня сияющими глазами.

— Может, сходим сегодня в другой парк? — предлагаю я. — Я знаю один хороший, недалеко от Хойт-стрит.

— Ура! — Харпер тут же оборачивается к матери: — Мам, можно?

— Конечно, — кивает Вайолет. — Но сначала надо перекусить.

— Хочу маффин! — ерзает от нетерпения Харпер.

— Давай только ручки вымой, и сразу все получишь.

— Хочу сейчас! — надувает губы Харпер.

— Ладно, — терпеливо говорит Вайолет. — Как только помоешь руки.

Лицо Харпер искажается.

— Ненавижу мыть руки!

Она плюхается на пол и начинает пинать диван ногами.

— Харпер… — говорит Вайолет.

Ее голос строгий, но я вижу беспокойство на ее лице. У меня самой потеют ладони, учащается сердцебиение. Я видела миллион детских истерик в саду, но это что-то другое. А вдруг у нее сердце не выдержит?

Почти в панике я приседаю на корточки рядом с Вайолет.

— Эй, Харпер, — говорю я. — А ты можешь показать мне, как надо мыть руки? Я совсем забыла! Воду нужно лить на ноги? Или на голову?

Харпер перестает плакать, сопит и смотрит на меня снизу вверх.

— Нет, не так. — Она качает головой.

— Значит, на нос воду льют?

Она вытирает сопли рукавом и фыркает с отчетливым смешком.

— Нет.

— Тогда покажешь мне?

Она кивает и встает. Вайолет бросает на меня полный благодарности взгляд. Я отвечаю улыбкой, но внутри меня все дрожит. А что, если бы я не смогла ее успокоить? Что, если бы она упала в обморок? Вайолет рассчитывает на мои знания. Она мне верит.

Вина грызет меня изнутри, ее мелкие зубы остры как иголки. Конечно, доверяет. Ведь я сказала, что я медсестра. Плохой ли я из-за этого человек? Лучше вообще о таком не думать.

Харпер ожидающе смотрит на меня. Я поднимаюсь и иду за ней на кухню. Могло случиться что-нибудь ужасное, но не случилось. Не случилось.

— Ну что, — беру я Харпер за руку, — намыливаем уши?

Она смеется и тянет