Ложь за ложью - Софи Става

— Крепкая хватка, — насмешливо говорит он.

По всему телу разливается жар, я краснею. Он ухмыляется шире, прикусывает губу. Господи, до чего же он красив! Я прижимаю тыльную сторону ладони к пылающей шее. Он что, флиртует со мной?

— А это, — Джей указывает на веревки, не переставая улыбаться, — шкоты. Каждый шкот контролирует свой парус. Это, — он указывает на парус прямо перед нами, — грот. Передний парус, ближе к носу, — стаксель. Так что, если хочешь подвинуть грот, тяни грота-шкот; если стаксель — то стаксель-шкот. Уловила суть?

Я сглатываю, изо всех сил пытаясь справиться с румянцем, и выдавливаю:

— Ага, вроде все логично.

Он показывает гик, от которого, оказывается, нужно держаться подальше, — ненароком может снести за борт. Потом мы смотрим штаги и ванты, похожие на стальные тросы, и фал, который выглядит как еще один трос.

— Усваиваешь? — спрашивает Джей.

— Угу, — киваю я как можно убедительнее.

На самом деле ничего я не усваиваю. Мне трудно сосредоточиться на чем-то ином, кроме того, что его рука раз за разом касается моей.

— Отлично. Собственно, ходить под парусом очень просто. Есть несколько базовых правил. Во-первых, прямо против ветра идти нельзя. Так что если мы хотим туда, — он указывает вперед, — то придется идти галсами — под углом в сорок пять или пятьдесят градусов к ветру то влево, то вправо. Это называется «лавировка». Для нее как раз нужны те снасти, о которых я говорил.

— Это далеко не очень просто. Звучит как урок математики.

Джей смеется.

— Даю слово, это проще простого, когда вникнешь. Вспомни, как ловко ты справилась с румпелем.

Он подмигивает.

Я снова краснею, ноги становятся будто ватные.

— Я серьезно, — говорит он. — Увидишь сама. Готова попробовать?

Он отступает на шаг и жестом предлагает мне встать на его место.

— Чего? Ни за что! — Я протестующе мотаю головой, выставляя вперед ладони. — Я же нас всех ко дну отправлю! Будет «Титаник», вторая часть!

Джей улыбается, моя паника его забавляет.

— Я тебе все покажу, — говорит он. — Научиться можно только с практикой. И, к счастью для всех нас, в Ист-Ривер айсбергов нет. Давай хватай веревку. — Он протягивает ее мне. — Правая рука над левой.

Я подчиняюсь без особого энтузиазма. Хотя, по правде говоря, если бы он велел мне прыгнуть за борт с кирпичом на ноге, я бы, наверное, и это сделала.

— Есть, капитан!

Веревка толстая, плетеная, тугая в руках.

— Так? — бросаю взгляд на него через плечо.

— Чуть повыше.

Джей делает шаг и обхватывает меня сзади. Затем кладет руки поверх моих на веревке и двигает ими вверх. От его прикосновения и близости наших тел сердце колотится как бешеное.

— Так, теперь тянем. Немного отклонись назад.

Я мягко откидываюсь, прижимаясь к его груди. Она теплая и крепкая. Мне кажется или он придвинулся еще ближе?

— Отлично, — говорит он.

Его дыхание ощущается у меня на волосах, возле уха, на шее. Хочется закрыть глаза, но нет — я напряженно смотрю вперед, напрягшись всем телом.

Нос яхты начинает уходить в сторону.

— Ого! — восклицаю я и оглядываюсь на Джея, удивленная движением.

Он смеется.

— Круто, да?

Я киваю. Яхта набирает ход. Я вцепляюсь в веревку мертвой хваткой. Он все еще меня обнимает.

— Ладно, теперь отпусти и потяни вот здесь. — Он перекладывает мои руки на другой набор веревок. — Осторожно, гик! Так, ослабь. А теперь снова тяни. Да, отлично.

Нос начинает смещаться в другую сторону. Джей отодвигается.

— Видишь, получается же! — одобрительно говорит он.

— Правда? — ухмыляюсь я.

— Получается! Еще как! Ну… — смеется он, — не совсем идеально, но для новичка отлично. Грот будем подстраивать под ветер, а пока можешь расслабиться и получать удовольствие.

— Где ты всему этому научился? — спрашиваю я.

— В летнем лагере. Когда мне было десять.

Ну естественно. В летнем лагере Южной Каролины, куда ездила я, были лишь старые ржавые каноэ, на которых мы плавали по озеру с теплой стоячей водой. Но никто не жаловался. Мы шлепали по чернильно-черной воде, увязая ногами в жиже, и едва не переворачивались, залезая в утлые суденышки. Лагерь был что ни на есть захудалый, дневной, от общественного центра. Настоящий — с домиками, двухъярусными койками и посиделками у костра — маме был не по карману. Парусный спорт, говорите? Ну да, ну да.

Джей замечает выражение моего лица и смеется.

— Что такое?

— Да так, просто вспомнила лодки из моего лагеря. Нам говорили, что это каноэ, но смахивали они скорее на старые банки из-под сардин. Вместо весел мы гребли ветками, которые находили на берегу.

— Я ездил туда по льготе, если тебя это как-то утешит, — говорит он. — Денег в нашей семье всегда было в обрез.

— Серьезно? — Я разворачиваюсь к нему. — А по тебе и не скажешь, что ты…

— Из бедняков? — Он криво усмехается. — Что ж, спасибо, наверное. Но что было, то было. Мои родители даже школу не окончили, поэтому вкалывали на самых паршивых работах. Концы с концами сводили, но о достатке речи не шло.

Мы оба замолкаем. Он смотрит уже не на меня, а куда-то вперед. Я слегка кашляю и говорю:

— Я тоже выросла в бедности. Мама работала уборщицей, но ее подводило здоровье. То и дело уходила на больничный, и в итоге ее увольняли за невыходы. Мы много переезжали, потому что не могли платить за жилье.

Я давно ни с кем так не откровенничала. Даже с Вайолет. Может, потому, что он был таким же, как я, — ребенком из бедной семьи, мечтающим выбиться в люди?

На этот раз Джей смотрит так, будто открывает меня впервые. Он медленно кивает.

— Тяжелое детство. Я это ненавидел.

— Я тоже. Поэтому никому не рассказывала. Придумывала отговорки, почему ко мне нельзя в гости. А поскольку в нашем доме никто не бывал, я рассказывала, что мы живем в особняке. И что мой папа — голливудская звезда. Мне казалось, что так меня будут больше любить.

Я пожимаю плечами.

Джей кивает:

— Другим не объяснишь, на что это похоже. Вайолет, по-моему, никогда не поймет. Впрочем, это и неудивительно.

— Что неудивительно? — спрашиваю я.

Джей пожимает плечами.

— В ее семье всегда водились деньги. Отец — крутой адвокат, Вайолет работала в его фирме в Сан-Франциско. Плюс унаследованное состояние. Бабушка завещала ей трастовый фонд.

Я хмурюсь, сбитая с толку. Она никогда не говорила о деньгах. Тем более о фонде. Но это многое объясняет: и просторный кирпичный особняк, и дорогие наряды, и ту непринужденность, с которой она живет. И все же странно, что она об этом