Ложь за ложью - Софи Става

Я с трудом сдерживаю рвущийся из меня смех.

— Ух ты! — выдавливаю я. — Ну просто ух ты!

— Что? — бормочет Слоун. Она явно на грани паники.

Я поворачиваю права фотографией к ней и стучу пальцем. Слоун морщится.

— О господи! Я и забыла, какая там ужасная фотка. Я запретила себе на нее смотреть, чтобы не умирать от стыда каждый раз. Я как из массовки «Ходячих мертвецов». Мозгов, дайте мне мозгов!

Она закатывает глаза и высовывает язык, изображая зомби.

Я фыркаю. Говорю же, что она меня смешит! Потом смотрю на права еще раз.

— Так, — говорю я, делая вид, будто только что заметила. — Тут почему-то имя?..

Я перевожу на нее взгляд, вопросительно поднимая брови.

— Ах да. — Слоун издает сдавленный звук, видимо, пытаясь изобразить смешок. — Я была странной в детстве.

Я склоняю голову набок, не понимая, к чему она клонит.

— Ну, в какой-то момент я стала просить всех называть меня Кейтлин. Наверное, имя показалось красивым. Так и прилипло. Сама же видишь. — Она издает визгливый смешок, потирая затылок. — Я ж говорю: странная!

Уголок рта у нее дергается — Слоун кусает внутреннюю сторону губы. Вот сигналы, которые ее выдают: рука у шеи, дрожащие губы. Иногда она ерзает на стуле, то скрещивая, то разводя лодыжки.

Она нервно ждет реакции: важно ли мне это, отзовется ли в моей памяти ее настоящее имя?

Я выдерживаю паузу, прежде чем ответить — в основном боясь, что рассмеюсь, как только открою рот. И это все, что она выдумала? Какое, черт возьми, убожество! Если честно, я разочарована. Ждала большего.

Наконец мне удается выговорить:

— Ну, я в первом классе решила, что я кошка. Притворялась ею почти год, отчего, как ты понимаешь, стала невероятно популярной. Так что не только ты странная.

Конечно, это выдумка. Мать сразу бы упекла меня в психушку.

Я вижу, как плечи Слоун расслабляются. Она отвечает мне широкой улыбкой.

Потом я опускаю взгляд на столешницу. Начинаю водить руками взад-вперед по гладкому мрамору, надеясь, что выгляжу смущенной.

— Можно задать тебе еще один вопрос? — спрашиваю я.

Мне кое-что нужно от нее. Очень серьезное.

— Конечно, — осторожно отвечает Слоун, вглядываясь в мое лицо с тревогой и недоумением.

Я ободряюще улыбаюсь.

— Может, присядем? — Я указываю на диван.

Мы проходим в гостиную и садимся друг напротив друга. Вокруг тишина. Я не спешу начинать, позволяя напряжению между нами усилиться.

— Что-то случилось? — наконец не выдерживает Слоун. Ее голос срывается на непривычно высокий, почти дрожащий тон. Она судорожно вытирает потные ладони о брюки.

— Что ж… — Я тщательно откашливаюсь и делаю глубокий вдох. — Я хотела спросить тебя… Если что-то случится со мной, то есть с нами — Джеем и мной… Мы хотели узнать: ты не согласилась бы стать опекуном Харпер?

Я не отвожу от нее взгляда и даже не моргаю.

Несколько секунд она тупо таращится на меня в ответ.

— Опекуном? — Слоун качает головой. — Ты хочешь, чтобы я стала опекуном Харпер?

— Я понимаю, — говорю я с легким извиняющимся смешком. — Вопрос серьезный. Непомерно серьезный. Однако родителям Джея уже за семьдесят. Еще несколько лет — и они физически не смогут о ней позаботиться. К тому же у них едва получилось воспитать собственных детей. Ты только посмотри, во что вырос Джей!

— Но… ведь… — Слоун все еще в ступоре. — У тебя же тоже есть родители?

— Мы не особенно близки, — небрежно говорю я, пожимая плечами.

И это еще мягко сказано! Я не общалась с родителями с тех пор, как уехала из Сан-Франциско. И не планирую общаться никогда.

Отношения с родителями у меня всегда были напряженные. Ребенком меня будто сбывали с рук на руки няням и репетиторам, возили с фортепиано на балет, а по выходным — на верховую езду. Ужины я делила с домработницей, мечтая, чтобы вместо нее за столом со мной сидел братик или сестренка, а родители пропадали на работе. Отец был партнером в собственной юридической фирме, мать — арт-дилером с безупречной репутацией. Возвращаясь домой, они никогда не утруждали себя поцелуями на ночь, никогда не укрывали меня одеялом. Редкие объятия были как деревянные, от них становилось еще холоднее. Я была лишь живым аксессуаром в их блестящих деловых карьерах, вроде коллекционной вещицы с аукциона Christie’s или дизайнерского кресла Porta Volta, которыми можно любоваться, но к которым нельзя притрагиваться. При посторонних мы поддерживали безупречно вежливый тон, этого от меня и требовали (и любое проявление неуважения каралось пощечиной), но за закрытыми дверями нас разделяла пропасть. Правила были просты: я должна была играть роль безупречной дочери в идеально отглаженной форме дорогой частной школы и с аккуратной до хруста прической; они исполняли роли безупречных родителей — элегантных, ухоженных, с ослепительными улыбками. Отец был красив, мать прекрасна, оба — душа любой компании.

Все было напоказ, наша жизнь — сплошной спектакль для чужих глаз. Лучше всего это можно было описать словом «душно». Я чувствовала себя куклой, которую иногда достают из коробки, а потом снова убирают на полку шкафа и закрывают дверцу. Они никогда не знали меня. И не хотели узнать.

Я терпела как могла, пока обида не стала разъедать изнутри так, что мне потребовалось вынырнуть за глотком воздуха с пылающими огнем легкими. Мне только-только исполнилось семнадцать, я заканчивала предпоследний класс школы, когда чаша терпения совсем переполнилась.

Я вернулась из школы рано — кажется, заболела голова, — заехала на подъездную дорожку и сидела в машине, проверяя свежие сообщения. Потом подняла взгляд, уже собираясь выйти, и увидела открывающуюся парадную дверь. На пороге нашего дома появилась женщина с собранными в пучок светлыми волосами. Я никогда ее не видела прежде.

За ней показался отец. Он обхватил блондинку за талию, и та обернулась, кокетливо улыбаясь ему. Тогда он поцеловал ее — жадно, страстно, — поглаживая рукой изгиб бедра. Внутри меня все оборвалось. Меня затошнило.

Тем же вечером я робко топталась в дверях родительской ванной, кусая заусенец. Мать снимала макияж, папа задержался на ужине с клиентами.

— Прекрати, — сказала она, не оборачиваясь. Она ненавидела, когда я грызла ногти.

Я убрала руки и кашлянула.

— Я видела папу… — голос предательски дрогнул. — Сегодня днем. С какой-то…

— Знаю, — перебила мать, даже не взглянув на меня. Она