Ложь за ложью - Софи Става

Я повысила голос:

— Харпи, детка, ты хочешь поехать на море с мамой и папой?

Трюк был подлый, знаю. Понял это и Джей, судя по тому, как сжались его губы, когда Харпер повернулась ко мне, застыв с не донесенной до рта ложкой и выражением чистейшего восторга на лице.

— Ну, Джей, что скажешь? Я помню, как тебе понравился Блок-Айленд.

Мы провели там длинные выходные сразу после переезда в Нью-Йорк. Харпер шел четвертый годик, ну а мы с Джеем тогда еще верили в лучшее и надеялись, что самые трудные дни с бесконечными перепалками и выяснениями отношений остались в Сан-Франциско. Мы целыми днями валялись на пляжных полотенцах, пока Харпер копала песочек у наших ног, а проголодавшись, гуляли по городку — дружные, загорелые и счастливые — в поисках лобстер-роллов и натурального мороженого.

Джей попал на остров впервые, я — нет. Какое там! Я на нем в детстве жила каждое лето, с недели после окончания школы в июне и до последних выходных августа, в бунгало бабушки. Она тоже туда ездила с ранних лет, а после выхода на пенсию и смерти дедушки переехала насовсем.

Сначала мы гостили всей семьей, но, когда я подросла, родители стали оставлять меня одну. Сами наведывались на недельку-другую, а потом улетали обратно в Сан-Франциско, что меня вполне устраивало. «Поскорее убирайтесь отсюда!» — хотелось мне кричать им вслед, когда они катили чемоданы по дорожке к лимузину. Я была рада их отъезду и счастлива оставаться. Я обожала это место. Настолько, что к выпускному классу перебралась туда окончательно, уложив все мои пожитки по ящикам комода в бабушкиной гостевой комнате. Ее бунгало больше походило на настоящий дом, чем любое другое место, где я жила раньше.

Я обожала бабушку. Она нисколько не походила на типичных пожилых дам с жесткой химией на голове и еще более жестким выражением лица. В отличие от родителей, ее не волновало, испачкана ли моя футболка эскимо, вытряхиваю ли я пыль из волос хоть изредка и хорошо ли растерла по коже крем от загара. Ее футболки были в точно таких же пятнах, а волосы — не менее дикими. Она щеголяла в обрезанных джинсах, не признавала обувь, ходила под парусом, ловко вскрывала устриц, хохотала во весь голос. С самого начала мы были равны, подруги-напарницы в островных приключениях. С ней я не стеснялась быть собой, и она любила меня именно за это.

Мы начинали утро под шуршание газетных страниц на крыльце с кофе, мой — в основном из молока и сахара, а потом ехали на велосипедах в город за продуктами на ужин. Днем мы купались в океане, искали ракушки в песке, читали на пляже. Я рассказывала ей все: о жизни дома, о том, кем хочу стать, когда вырасту, о том, что я на самом деле почувствовала, когда Кэролайн, которую я считала лучшей подругой, не пригласила меня на день рождения, хоть я и притворялась, будто мне все равно.

Она была первым человеком, кому я рассказала, что Дэнни меня поцеловал. Я была в него влюблена с того дня, когда впервые ступила на Блок-Айленд. Мы познакомились, когда нам было по шесть лет, на пляже перед домом бабушки.

«Ты поможешь построить замок?» — спросил он.

У него были яркие глаза оттенка янтаря, густая копна кудрявых волос под цвет, веснушки на носу и уже тогда низкий, мелодичный голос, от которого любая фраза звучала как серенада. Десять долгих лет я ждала этого поцелуя. Десять лет, которые мы носились друг за другом по острову, рыбачили с его лодки, тайком убегали купаться ночью, прыгали на моей кровати и орали во все горло песни Принса: «Я умру за тебя, родная, только попроси!»[10] Он знал меня лучше, чем я сама. Настоящую меня, не ту пай-девочку с вечной улыбкой и идеальной прической, которой мне приходилось притворяться для родителей.

Дэнни был одним из немногих настоящих местных, которые жили на острове всегда. Его отец был врачом, мать работала официанткой в семейном ресторане тетки. Они не были богаты, и, хотя жили неплохо, этого было недостаточно, чтобы мои родители не смотрели на Дэнни свысока, говоря, что я могу — и должна — найти кого-то получше. Но лучше Дэнни никого не было. И ни у кого не было такого сердца, как у него.

А потом, через несколько недель после нашего первого поцелуя, вскоре после моего шестнадцатилетия, он сказал, что мы должны расстаться. Что он нашел кого-то еще. Слезы мне вытирала бабушка. «Когда-нибудь все встанет на свои места», — прошептала она мне на ухо и была права. Она всегда видела суть, и в тот раз тоже. Для всех бабушка была как спасательный круг — всегда могла протянуть руку, чтобы поднять тебя, вытащить из любой мутной трясины, в которой мы оказывались.

Она умерла внезапно, от разрыва сердца, когда я училась на первом курсе. До рождественских каникул на острове оставалась всего пара недель. В то воскресное утро мама позвонила мне в шесть часов. Мы не общались многие месяцы до этого. Я была сонной, с засохшими комками туши на ресницах, ничего не соображала, а потом, когда до меня дошло, то боль меня просто опустошила. Я написала речь для похорон, но так и не прочла ее. Я рыдала так сильно, что не могла говорить. Мы с Джеем тогда только начали встречаться, и он сидел рядом со мной на церковной скамье, обнимая за плечи.

И вот мы с Джеем привезли Харпер на Блок-Айленд в прошлом мае — впервые с моих восемнадцати лет. Стоило сойти с парома, как сердце сжалось от знакомой давней боли. И в то же время я будто вернулась домой. Блок-Айленд изменился, стал шумнее, наряднее, оброс вдоль берега новыми гостиницами и виллами, но воздух пах так же: тягучей соленой ириской. Сам же остров по-прежнему был окутан туманным, сонным маревом с размытыми, неясными краями.

По пути к съемному дому я попросила Джея проехать мимо того места, где стояло бабушкино бунгало. Я вглядывалась в окно, хмурясь от недоумения: дома не стало. И лишь потом я поняла, что участок расчистили бульдозером и на его месте построили современное трехэтажное чудище. Я удивилась… нет, больше, чем удивилась, — я пришла в ярость. Кем надо быть, чтобы снести историческую достопримечательность? Мне захотелось взять биту и вдребезги