Ложь за ложью - Софи Става

Она с этим смирилась. Правда, ее губы предательски дрогнули, но совсем чуть-чуть. Мать снова отвернулась к зеркалу. Она смирилась, потому что пришлось. Разговор окончен.

Я возненавидела ее не меньше, чем отца. Его — за неверность, ее — за то, что она это приняла. И обоих — за ложь. Их брак оказался такой же пустышкой, как и все остальное. Я ни секунды больше не хотела это терпеть. Не хотела быть частью их гадкой фальшивой жизни. Когда я сказала, что в конце лета хочу остаться с бабушкой вместо того, чтобы возвращаться домой, они только плечами пожали: «Ладно». Это меня окончательно добило. Я сама решила не возвращаться, но их абсолютное равнодушие, это мгновенное бездумное согласие было лишней солью на рану. В тот год они почти не звонили: только на День благодарения, Рождество и мой день рождения. Все остальное время — тишина.

Проводив меня в колледж, они выпали из моего мира. Я не слышала от них ничего, пока мать не позвонила сообщить о смерти бабушки. Наверное, это было одной из причин, толкнувших меня в объятия Джея. Я задыхалась в эмоциональной пустыне; его любовь показалась мне живительным родником после целой жизни в сухой фальши.

Какой же я была наивной дурой! Настоящей была только его страсть, все остальное — нет.

Через четыре месяца после похорон, когда я приехала домой на весенние каникулы, родители позвали меня в кабинет отца. На громкой связи с нами был их юрист.

Через крошечный динамик он сообщил, что бабушка оставила на мое имя трастовый фонд на сумму с семью нулями и что он станет моим, когда мне исполнится двадцать пять. На лицах родителей можно было разглядеть злость, а в том, как дергались их скулы, — неприкрытую обиду. Но меня волновало лишь одно: дом на Блок-Айленде. А он, как выяснилось, был оформлен на мать.

К тому моменту, когда я это узнала, оказалось, что они его уже продали и все деньги пустили на повышение членства в загородном клубе. Я впала в ярость. Они прекрасно понимали, что для меня значил этот дом! Это была их месть за то, что бабушка любила меня больше. Продажа дома стала последним гвоздем в крышку гроба наших отношений. Я сказала, что ненавижу их, орала это снова и снова, пока не охрипла, и хлопнула за собой дверью так, что мне показалось, будто она расколется надвое.

Но другой семьи у меня не было. И когда через три года полного разрыва на телефоне высветился номер отца, стена гнева дала трещину. Оказывается, он узнал, что я собираюсь на юридический, и предложил написать рекомендательное письмо от имени своей фирмы, где я проходила практику все старшие классы школы. Я согласилась.

Мы стали общаться от случая к случаю, в основном это были короткие сообщения или звонки, затем все чаще, даже стали отмечать праздники вместе, как семья. На третьем курсе я приняла предложение о практике в его фирме и после выпуска осталась там работать. Чем ближе подходил мой двадцать пятый день рождения, тем настойчивее становились их обхаживания: отец привлекал к резонансным делам, мать засыпала приглашениями на ужины. Он предложил мне стать партнером; она пригласила в совет правления своего благотворительного фонда.

Я понимала, почему они так старались. На горизонте замаячили деньги — вот я и стала им интересна. Но я подыгрывала им, потому что они наконец предложили мне то, что я всегда хотела: свое внимание и любовь. Конечно, с оговорками, но лучше так, чем никак.

Я думала — по глупости, наверное, — что наше сближение будет началом, возможностью стать наконец нормальной семьей. Поэтому и впустила их в свою жизнь, купалась в мнимой близости. А потом, после рождения Харпер, когда я заговорила о переезде в Нью-Йорк ради карьеры Джея, иллюзия треснула и разлетелась на мелкие осколки. Мы с Джеем к тому времени были женаты пять лет — пара со студенческой скамьи, как я и рассказывала Слоун, — но родители за это время так и не прониклись к нему симпатией. Они умоляли меня не уезжать, пытались всячески переубедить — сначала задушевными разговорами, потом перешли к горьким беспомощным угрозам.

Я поняла, из-за чего они впали в отчаяние. Они боялись, что их сокровище уведут, что Джей заберет то, что они считали своим. Не меня — мои деньги. И тут во мне что-то надломилось.

Как только мы переехали, я сменила номер и удалила аккаунты в соцсетях. Своего нового адреса им не дала. С тех пор мы не общаемся совсем.

Но Слоун, конечно, необязательно это все знать.

Я застенчиво ей улыбаюсь.

— Если честно, в последние месяцы ты стала мне как родная. — Я отвожу взгляд, потом снова смотрю на нее. — Такое чувство, что ты и есть моя семья.

Эту фразу я держала наготове несколько недель, дожидаясь подходящего момента.

Слоун смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Я… я тоже так чувствую, — хрипит она в ответ.

Так и предполагала. Пора выкладывать следующую карту.

— Наверное, это прозвучит безумно, — говорю я, наклоняясь вперед, — но у тебя никогда не возникала мысль, что мы можем быть…

— Родственницами? — перебивает Слоун. И тоже наклоняется ко мне.

Она даже дышать перестает от предвкушения.

Я киваю:

— Сестрами, я имею в виду. Не знаю, просто… ты сама говорила, что твой отец — из Филадельфии. И мой оттуда же. А теперь, с одинаковыми прическами, мы как две капли воды. — Я слегка смеюсь и качаю головой. — Смешно, конечно, шанс один на миллион, но, наверное, поэтому мне так спокойно при мысли, что опекуном станешь именно ты. — Я замираю и, будто опомнившись, добавляю: — Но если ты считаешь, что это слишком большая ответственность, я тебя пойму!

Слоун таращится на меня сияющими глазами. Я понимаю, что попала в точку с темой сестер. Еще один кирпичик в башню лжи, которую я строю. Не думаю, что отец вообще бывал в Филадельфии, не говоря уже о Дейтоне, где ее зачали.

Слоун кивает:

— Конечно, я согласна!

— Ты уверена?

— Абсолютно, — отвечает она.

Я тянусь через диван и кладу свою ладонь поверх ее руки.

— Спасибо, — говорю я. — Правда, огромное спасибо.

Затем встаю, достаю из сумки стопку соединенных скрепкой бумаг и ручку. Кладу документы на журнальный столик и снимаю с ручки колпачок.

— Вот. — Я тычу пальцем