Тени теней - Игорь Шанин

Но ничего не происходит.

Она так и сидит, глядя на меня снизу вверх, губы растягиваются в мерзкой ухмылке.

— Мы не можем причинить друг другу вред, — говорит. — Это было бы слишком просто.

Раздаются быстрые шаги, и мы оглядываемся. Миша Сажин приближается к нам почти бегом. Стены и пол начинают дрожать, хрустальные висюльки со звоном подскакивают.

— Стой там! — кричу.

Сажин останавливается. Несмотря ни на что, выглядит деловитым.

— Я все проверил, — говорит. — Фиалка мертвая, она в кабинете литературы вместе с другими. И Ирка твоя тоже, в библиотеке. Значит, остались только мы четверо и Коля Морковин.

— Нет больше Коли Морковина, — отвечаю.

Сажин удивленно вскидывает брови, но не успевает задать вопросы, потому что стены вздрагивают с новой силой.

— Ты все-таки пришла! — раздается голос Макса.

Он бежит в нашу сторону и, невзирая на ползущие по потолку трещины, я бросаюсь ему навстречу.

— Алевтина сказала, ты зачем-то зашла внутрь, — говорит он, прижимая к себе. — Мне пришлось идти искать.

Уткнувшись носом в любимую широкую грудь, поддаюсь рыданиям десятый раз за утро. В объятиях Багрова я будто улитка в панцире — тут безопасность и умиротворение. Как же этого не хватало.

Гринева поднимается на ноги, чтобы подойти ближе. Потолок вспарывает глубокий разлом, струйки штукатурки сыплются на пол.

— Я чувствую, — говорит она, прижав руку к животу. — Меня совсем мало осталось. Он меня доедает, скоро совсем сожрет.

Сажин кивает:

— Пора. Теперь только нам осталось исчезнуть, чтобы это все закончилось.

— Я не буду исчезать с вами! — кричу. — Вы просто психи! Вам надо, вы и умирайте!

Миша озлобленно огрызается:

— Ты вообще видишь, что происходит? Когда демоны нас захватят, такое будет повсеместно! Только разрушения и трупы! Ты хочешь, чтобы демон в твоем теле пришел к тебе домой? К твоей маме? Включи воображение и хоть на минуту представь, что будет!

При упоминании мамы в одно мгновение все внутри переворачивается, черное становится белым, а белое черным. Вспоминаю махровый халат и лавандовый запах крема. Нет, только не это. Сомнения стираются, неизбежное впечатывается в мозг, чтобы усвоиться полностью.

— Мы исчезнем в любом случае, — продолжает Сажин. — Но только в одном сможем забрать их с собой.

Поднимаю заплаканные глаза на Макса. Он глядит в ответ со страхом, но когда говорит, голос звучит твердо:

— Он жует меня каждую минуту с того момента, как мы в аду побывали. Но я не буду ничего делать, если ты не будешь. И сделаю, если ты сделаешь.

Сажин и Гринева подходят ближе, не сводя с меня выжидающих взглядов. Пыль с потолка сыплется прямо за шиворот, все здание ходуном ходит. Снаружи раздается раскат грома и почти сразу же шум дождя. Слышится далекая полицейская сирена. Перед глазами всплывает лицо отца. Лицо Анжелики, лицо Коли. Лицо Ирки. Это я во всем виновата. Если бы не я, они все сейчас были бы живы и счастливы.

А потом лицо мамы. «Моя доченька». Еще есть те, кого можно спасти.

Макс смотрит внимательно, зеленоглазый взгляд улавливает каждое мое движение. В конце концов, мы не узнаем, разлюбим ли друг друга в старости, если не доживем до нее.

И я говорю:

— Мы должны. Мы это сделаем.

Когда выходим на улицу, школа за нашими спинами рассыпается на глазах. Вылетают стекла мелкими осколками, рушатся потолки, шифер валится вниз и разбивается об землю. Толпа перед входом кричит и разбегается, увидев Веру. Замечаю несколько телефонов в дрожащих руках, черные глазки камер направлены прямо на нас. Да, уж нашу историю через двадцать лет не забудут.

Медленно ступаем вперед. Одновременно, будто репетировали. Асфальт трескается и разваливается под каждым шагом. Дождь усиливается, ветер швыряет в лицо холодные капли. Макс ловит меня за руку и крепко сжимает. Ладонь сильная и теплая. Это последний островок тепла в моей жизни.

Когда покидаем территорию школы, напротив тормозят две полицейские машины. Мужчины в форме выпрыгивают под дождь. Что-то кричат. Различаю, как открываются рты, но не могу разобрать ни слова. Полицейские машут руками как крыльями, жестами требуя остановиться, но мы идем прямо на них будто поезд. Гринева взмахивает рукой, и машины с грохотом разлетаются в стороны, освобождая дорогу. Звенят разбитые стекла, скрежещет помятый ржавеющий металл, обреченно вспыхивают мигалки. Вспыхивают и гаснут. Вспыхивают и гаснут. В стороне мелькают большие красные кресты на машинах скорой помощи. Как будто тут можно кому-то помочь. Полицейские отбегают на безопасное расстояние. Один достает пистолет, но другой тут же отводит его рукой дулом вниз.

Ливень обрушивается стеной. Я словно встала в одежде под холодный душ. Тугие струи бьют по голове, по лицу, будто пытаются прижать к земле. Кругом настоящий потоп: мы ступаем по проезжей части, утопая в воде по щиколотку. Рыжие тополя справа и слева от дороги кланяются нам под порывами ветра, яркие искорки листьев вспыхивают на мгновение, чтобы тут же утонуть в окружающей черно-серой мути.

Краем глаза замечаю, как многие из учеников следуют за нами, стараясь держаться на безопасном расстоянии. К ним присоединяются прохожие и высыпающие из окружающих домов зеваки. Все они, промокшие насквозь, продрогшие до костей, не сводят с нас любопытных напуганных взглядов. Шум дождя перекрывает крики, но не может перекрыть перекошенные от ужаса лица. Будто резиновые маски, такие же неестественные и уродливые.

Машины съезжают на обочины, дворники мелькают как сумасшедшие, сгоняя воду с лобовых стекол, чтобы дать водителям лучше нас видеть. Эти мужчины и женщины в теплых салонах смотрят круглыми глазами, идеальные укладки и макияж выглядят кощунственно в рушащемся мире.

Мы для всех этих людей — интересное, непонятное и страшное зрелище. Всего лишь. Никто не понимает, что происходящее творится ради их блага. Пройдут недели и месяцы оживленных обсуждений, и мы исчезнем навсегда. Из разговоров, из сплетен, из памяти. Останемся только на страницах школьных документов, в памяти близких и на видео в интернете, где еще долго будут строить догадки о случившемся. Когда буря уляжется, жизнь быстро вернется в привычное русло. Без нас.

Главная улица города, небольшой парк с военным памятником, редкая роща — все остается разрушенным за нашими