Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Нурли был четвертым, кто уходил на войну из нашего дома. Когда призвали отца и Агамура́да, Нурли был еще подростком. Потом ушел Довле́т, потом мы получили на него похоронку, потом умерла мама... Нурли стал взрослым, а война все не кончалась. От Агамурада не было никаких вестей. Зато отец писал часто, как бы за всех. Письма его всегда были бодрые, и нам он не позволял вешать носы.

Жили мы, конечно, трудно, но в мире и согласии. С Нурли мы всегда ладили, а после ухода на фронт старших братьев и вовсе стали неразлучны. Я как-то не думал, что и ему может прийти повестка. Единственный мужчина в доме, Нурли был у нас теперь за главу семьи, и обе невестки относились к нему с особым уважением. В каждом деле они советовались с ним, как с полноправным хозяином. Нурли понимал, что это было выражением преданности нашему дому, и не очень зазнавался. Да и не до того было. В короткий срок семья лишилась трех своих защитников и кормильцев. И теперь Нурли отвечал за благополучие в нашем доме. Как прокормить? Как уберечь? Эти заботы поднимали его чуть свет и допоздна не давали уснуть...

Я старался ему помочь, как мог. Особенно если дело касалось рыбалки, которая из развлечения превратилась для нас в важный источник пропитания. Когда нам удавалось принести рыбу покрупней, старшая невестка жарила ее на масле и накрывала стол по-праздничному. Но обычно попадалась рыбешка мелкая, не больше детской ладошки. Невестки обмазывали ее глиной и запекали на углях...

Я один провожал Нурли. Со всеми остальными он простился возле дома. Он сам так распорядился. И впервые назвал меня полным именем.

Как только не называли меня мои домашние! Но постепенно укрепились за мной два прозвища. Мама звала Мятым Ведром за мой приплюснутый нос, или просто Мятым — Емше́к, по-нашему. Она твердо верила, что человека, имеющего унизительную кличку, не коснется дурной глаз. Братья обращались ко мне не иначе как Язлы́-акга́. Говорят, когда я был маленьким, то страшно возмущался, что к моему имени не прибавляют почтительное «ага́» — «акга», как выговаривал я тогда. Вот братья и веселились: сам, дескать, потребовал. Иногда я не выдерживал и жаловался отцу. Он устраивал разгон моим обидчикам, но они унимались ненадолго.

Что греха таить — братья не зря посмеивались надо мной: уж очень хотелось мне походить на взрослого. Особенно на отца. Я подражал ему во всем. Я гордился им. Мне казалось, что весь мир должен уважать моего отца. Не может не уважать.

Особенно я ликовал, когда в нашем ауле готовились к свадьбе или другому большому празднику, ведь плов на всех гостей, какие только могут пожаловать, неизменно готовил мой отец. Не знаю, как в других аулах, но у нас приготовление большого праздничного плова считалось мужским делом.

Прямо на улице устанавливали десять — пятнадцать больших казанов, в которых калилось, потрескивая, масло, потом звонко булькало мясо, чуть позже начинал бормотать рис, и вот уже почти готовый плов лишь изредка вздыхал, распространяя по аулу невозможно вкусный запах. Отец ходил между казанами и отдавал распоряжения своим подручным. И надо сказать, ему никогда не приходилось повторять свои слова дважды.

Да, хорошее было время! Жил я безмятежно и беззаботно, как балованный котенок: младший сын в семье, где есть еще три сына и две невестки и отец с матерью живы и здоровы!..

— Язлы, семью оставляю на тебя. Слава богу, ты уже не мальчик: четырнадцатый год пошел. Береги малышей. Не давай в обиду женщин. Помни, что ты теперь единственный мужчина в доме. — Нурли проглотил комок в горле и продолжал: — Если мне не суждено вернуться, тебе придется позаботиться о выплате моего долга...

Я открыл было рот, но он не дал себя перебить.

— Браслеты старшей невестки и все украшения младшей я сдал в фонд помощи фронту...

Я невольно улыбнулся, представив себе, как все эти серебряные, золоченые безделушки превращаются в танки и самолеты... Брат строго посмотрел на меня и закончил:

— Как только кончится война и удастся встать на ноги, первое, что надо сделать — поехать на Марыйский базар и купить точно такие же украшения. Точно такие же! Нет вещи, которую нельзя купить на Марыйском базаре, — и птичье молоко там достанешь, если нужно.

Все, кроме слов об украшениях, мне уже приходилось слышать. Так говорил отец с Агамурадом, потом Агамурад с Довлетом. Такие же наказы самому Нурли давал Довлет... Раньше я удивлялся, почему они повторяют одни и те же слова. Неужели других не могут найти? Но теперь, когда пришла моя очередь выслушивать их, я не то чтобы понял, скорее почувствовал: это — обряд посвящения. Последний взрослый мужчина уходил из дома. И теперь я — глава семьи?!

Брат хотел еще что-то сказать, но передумал. Только посмотрел на меня... Этот взгляд... Что он хотел сказать? И почему не сказал? Не знаю. Но я долго еще чувствовал на себе этот взгляд, как будто брат был рядом. И я спрашивал его: «То ли я делаю, Нурли? Так ли?»

Мы работали втроем: Айсона́ — жена брата Довлета, вернее, вдова, я и наша соседка Сарыгы́з. Весной Айсона-гельнедже одна справлялась с поливом на этом участке. Но с наступлением жары земля так быстро засыхала, что у Айсоны просто не хватало рук, и нас определили к ней в помощники.

Скоро мы совсем переселились в поле. Бригадир соорудил навес на четырех столбах — единственное наше пристанище. В полдень мы могли передохнуть в его тени, на ночь забирались наверх, на крышу из гребенщиковых лап. Мягко и безопасно — ни один зверь не мог нас достать. Перед тем как заснуть, мы любовались звездами и луной, похожей на чашу с молоком.

Первое время я спал плохо, все прислушивался. По ночам из старых заросших арыков выбирались на простор шакалы. Мороз продирал по коже, когда я слышал их тоскливое завывание. Потом привык.

Я научился самостоятельно поливать, и время полетело гораздо быстрее. Забот у поливальщика хватает. Не успеешь в одном месте напоить землю досыта, как, глядишь, в другом уже борозды пересохли и хлопчатник обессиленно поник.

И все же иногда у меня выпадало время и домой наведаться, и на улице постоять с односельчанами, послушать, что говорит черный репродуктор о положении на фронте. Отпуская меня в аул, женщины волновались: что-то я узнаю сегодня?

— Возвращайся с добрыми вестями, начальник! — говорила Сарыгыз, помогая мне увязывать вьюк травы,