Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

Итак, Юпитер подобрал пергамент, завернул в него жука и передал мне. Вскоре после этого мы отправились домой и по дороге встретили лейтенанта Г. Я показал ему насекомое, и он попросил разрешения взять его с собой в форт. Я согласился, он положил жука в карман, а пергамент остался у меня, в руках. Может быть, он боялся, что я передумаю, и оттого поспешил спрятать жука — вы знаете его пристрастие к естественной истории. Очевидно, тогда я совершенно машинально сунул пергамент в карман.

Вы помните, что, усевшись за стол, чтобы нарисовать жука, я не нашел под рукой бумаги. Я заглянул в ящик, и там ее не оказалось. Я пошарил в карманах, надеясь найти какое-нибудь старое письмо, и мне попался пергамент. Я описываю с такими подробностями все обстоятельства, вследствие которых он оказался у меня в руках, потому что обстоятельства эти произвели на меня глубокое впечатление.

Без сомнения, вы сочтете меня фантазером, но я к этому времени уже установил некоторые логические связи. Я соединил два звена длинной цепи. На берегу лежала шлюпка; недалеко от нее пергамент — не бумага, заметьте, — с изображением черепа. Вы, конечно, спросите: «Какая же тут связь?» Я отвечу, что череп как символ смерти — принятая эмблема пиратов. Нападая или защищаясь, они всегда поднимали флат с изображением черепа.

Я сказал, что находка оказалась пергаментом, а не бумагой. Пергамент сохраняется долго, почти вечно. Для записей, не имеющих значения, редко употребляют пергамент, тем более что на нем гораздо менее удобно рисовать или писать, чем на бумаге. Это соображение наводило на мысль, заставляло думать об особом смысле, о тайне, связанной с изображением черепа. Я не мог не обратить внимания и на форму пергамента. Хотя один из его уголков был оборван (случайно, надо думать), ясно было, что первоначальная форма его продолговатая. Словом, это был именно такой пергамент, какие употребляются для важных документов, для записей, которые надо долго и тщательно хранить…

— Позвольте, — перебил я, — вы Сказали, что черепа не было на пергаменте, когда вы начали рисовать. Как же вы устанавливаете связь между лодкой и черепом, раз этот череп, по вашим же словам, был нарисован (бог знает как и кем) уже после того, как вы нарисовали жука?

— А на этом-то и держится вся тайна; хотя именно в этой части разгадка lie Представила для меня особых затруднений. Ход моих мыслей был строго логичен и мог привести лишь к одному выводу. Я рассуждал так: когда я рисовал жука, на пергаменте не было и следов черепа. Кончив рисунок, я передал его вам и не спускал с вас глаз все время, пока вы не возвратили мне листка. Стало быть, вы не могли нарисовать череп, а кроме вас рисовать было некому. Следовательно, он не был никем нарисован. Тем не менее он был тут, у меня перед глазами.

Добравшись до этого пункта своих рассуждений, я стал припоминать и припомнил с полной точностью все, (что [происходило в течение этого времени. Погода была холодная (о, редкая и счастливая случайность!), и в печке пылал огонь. Я разогрелся от ходьбы и сел за стол. Вы же придвинули стул к самой печке. Как только я передал вам пергамент и вы собрались рассматривать его, Волк, мой ньюфаундленд, ворвался в комнату и бросился к вам прямо на плечи. Левой рукой вы погладили и отстранили его, а правую, с пергаментом, машинально опустили между колен, к самому огню. Я уже думал, что пергамент вспыхнет, и хотел предупредить вас, но прежде чем я заговорил, вы подняли руку и стали рассматривать рисунок. Сопоставив все эти факты, я не мог ни минуты сомневаться, что причиной, вызвавшей на пергаменте изображение черепа, было действие теплоты. Вы знаете, что существуют с незапамятных времен химические (составы, с помощью которых можно писать на бумаге или пергаменте невидимыми буквами, обнаруживающимися только при действии на них огня. Иногда употребляют раствор сафлора в азотной кислоте, разведенный четырьмя объемами воды, тогда Получаются зеленые буквы. Кобальтовый королек, растворенный в нитрокислоте, дает красные буквы. Цвет исчезает вскоре после охлаждения бумаги, но появляется снова, стоит — только вновь ее нагреть.

Я внимательно рассмотрел тогда изображение черепа. Его внешние, то есть ближние к краям пергамента, очертания выделялись резче, чем остальная часть рисунка. Очевидно, действие теплоты было неравномерно. Я тотчас развел огонь и стал тщательно нагревать пергамент. Сначала яснее выступили очертания черепа, но потом в углу листка, противостоящем по диагонали тому, где находился рисунок черепа, появилась фигура, которую я принял сначала за изображение козы. При ближайшем исследовании я убедился, что оно походит скорее на козленка.

— А… а, — сказал я, — я не вправе смеяться над вами — полтора миллиона долларов не тема для легкомысленных шуток. Но вы не отыщете третьего звена цепи, вам не удастся установить связь между вашими пиратами и козою — пираты, как известно, не имели дела с козами.

— Но ведь я только что сказал, что фигура не была изображением козы.

— Ну, козленка, это почти одно и то же.

— Почти, — но не совсем, — возразил Легран. — Приходилось ли вам слышать о некоем капитане Кидде (Kidd и Kid — козленок); игра слов здесь напрашивается сама собой. При нервом же взгляде на рисунок мне пришло в голову, что это должна быть символическая или иероглифическая подпись. Я говорю подпись, потому что место, которое он на пергаменте занимал, заставляло предполагать именно это. Изображение черепа в противоположном по диагонали углу можно было по тем же мотивам посчитать За печать. Но меня жестоко сбивало с толку отсутствие главного текста моего воображаемого документа.

— Вы ожидали найти запись между печатью и подписью?

— Да, в этом роде. Дело в том, что я проникся неотразимым предчувствием огромного богатства. Почему — я и сам не знаю. Может быть, это была скорее преднамеренность, чем вера; но, представьте, нелепые слова