Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери

– Я решила, надо его вовремя предостеречь, – сказала она.

Даже Пату досталась голубая ленточка, которую, впрочем, он сорвал с шеи и потерял через полчаса после того, как ее завязали. Пату были чужды спесивые попытки украсить свое физическое обличье.

Рождественский обед, достойный чертогов Лукулла[6], удался на славу; мы съели куда больше, чем следовало, и никто не посмел запугать нас последствиями обжорства в этот единственный день в году. А вечером – о, упоение и восторг! – мы отправились на праздник к Китти Марр.

Стоял чудесный декабрьский вечер. В течение дня колкий утренний воздух постепенно смягчался, пока не стал осенним. Снега не было, и длинные поля, тянущиеся вниз по склонам холма от усадебного дома, выглядели бурыми и рыхлыми. Странная сонная тишь спустилась на лиловую землю, на темный хвойный лес, на окраины долины, на увядшие луга. Природа словно с удовлетворением сложила натруженные руки и теперь отдыхала, предвкушая, как вскоре ее одолеет долгая зимняя дремота.

Сперва, когда пришли приглашения на праздник, тетя Джанет сказала, что нам туда нельзя; однако в нашу защиту выступил дядя Алек, возможно под влиянием тоскливого взгляда Сесили. Если у дяди Алека и были любимчики среди детей, так только Сесили, и в последнее время он стал еще больше ей потакать. Я то и дело замечал, как пристально он смотрит на дочь, и, следуя за его взглядом и его мыслью, я тоже каким-то образом узрел, что она бледнее и худее, чем была летом, и что ее нежные глаза кажутся больше, а в моменты покоя на ее личико сходят усталость и изнеможение, и оно делается очень умилительным и трогательным. А еще я слышал, как дядя Алек говорил тете Джанет: мол, не нравится ему, как это дитя все более походит на тетю Фелисити.

– С Сесили все в полном порядке, – резко ответила тогда тетя Джанет. – Она просто очень быстро растет. Не глупи, Алек.

Впрочем, после этого Сесили доставалась кружка сливок тогда, когда нам полагалось лишь молоко, и тетя Джанет придирчиво следила, чтобы ее младшая дочь, выходя на улицу, непременно надевала галоши.

Однако этим веселым рождественским вечером никакие страхи и смутные предзнаменования грядущих напастей не омрачали наших сердец и лиц. Сесили, со своими мягко сияющими глазами и блестящими каштановыми волосами, выглядела ярче и симпатичнее, чем когда-либо. Для красоты Фелисити невозможно было подобрать слов, а что до Рассказчицы, то она, на волне воодушевления в своем красном шелковом наряде, источала очарование и привлекательность куда более сильные, чем ее обыкновенная миловидность, – и это несмотря на тот факт, что тетя Оливия категорически запретила красные атласные туфельки и безжалостно навязала племяннице толстые ботинки.

– Я прекрасно понимаю, как тебе хочется надеть их, – сказала тетя Оливия со смешливым сочувствием, – но на декабрьских тропах слякоть, и если уж тебе идти пешком до Марров, то точно не в этой легкомысленной парижской обувке, которую и галошами не уберечь. Так что собери свое мужество, дитя мое, и покажи, что дух твой превыше красных атласных туфелек.

– К тому же, – встрял дядя Роджер, – это красное шелковое платье и так разобьет сердца всей женской мелюзги на празднике. А если еще и туфельки добавить, то девицы вконец скиснут. Не делай этого, Сара. Оставь им хоть крошечную лазейку для веселья.

– О чем это дядя Роджер говорит? – прошептала Фелисити.

– О том, что вы, девчонки, просто помираете от зависти, глядя на платье Рассказчицы, – пояснил Дэн.

– Я лично не склонна к зависти, – надменно проговорила Фелисити. – Пусть себе надевает это платье сколько влезет – с ее-то цветом лица.

Как бы то ни было, праздник нам невероятно понравился, всем до единого. Мы весело болтали по дороге домой, шагая мимо сумрачных, затененных полей, иссеченных серебристыми звездными лучами, и Орион свершал над нами свой величавый путь, а багровая луна выкарабкивалась из-за кромки горизонта. Часть дороги нас сопровождал напевающий во тьме ручеек – беспечный и безответственный бродяга долин и глухомани.

Фелисити и Питер шли не с нами. В тот рождественский вечер чаша Питера явно переполнилась счастьем. Выйдя из дома Марров, он храбро обратился к Фелисити:

– Можно, я провожу тебя домой?

И Фелисити, к нашему вящему изумлению, взяла его под руку и дальше зашагала с ним. Манерность ее не поддавалась никакому описанию и ничуть не поколебалась от насмешливого присвиста Дэна. Что до меня, то я сгорал от жгучего тайного желания попросить у Рассказчицы разрешения проводить до дома ее, но мне никак не удавалось набраться мужества. Как же я завидовал легкости и непосредственности Питера! Не тягаться мне в этом с ним – и потому Дэн, Феликс, Сесили, Рассказчица и я шли рука об руку через рощу Джеймса Фрюэна, все теснее прижимаясь друг к другу, ибо в ельнике пели какие-то потусторонние арфы, и кто знает, что за пальцы касались этих струн. Под напором ночного ветра тяжелые хвойные ветви терлись об усыпанное звездами небо, и над нашими головами плыла могучая полнозвучная музыка. Вероятно, эти эоловы гармонии и напомнили Рассказчице об одной стародавней легенде.

– Я вчера вечером прочитала одну чудную историю в книжке тети Оливии, – начала наша подруга. – Называется «Рождественская арфа». Хотите послушать? Мне кажется, она очень подходит к этой части дороги.

– А там нет ничего про… про привидения? – смущенно поинтересовалась Сесили.

– Нет, я бы ни за что не стала рассказывать здесь историю о привидениях. Мне бы и самой было слишком страшно. Эта история – про одного из пастухов, которые видели ангелов в первую ночь Рождества. Он был совсем юным и всем сердцем любил музыку. Ему ужасно хотелось научиться доносить до людей мелодии, наполнявшие его душу, но у него ничего не получалось. Арфа у него была, и он часто пытался играть на ней, однако из-под неловких пальцев выходила такая какофония, что товарищи осыпали его насмешками да издевками и обзывали безумцем, потому что он не желал бросать это занятие и, вместо того чтобы сидеть с ними у костра и обмениваться байками, коротая долгие ночные бдения возле овечьих отар на холмах, устраивался в сторонке с арфой в руках и глядел в небо. Приходящие из великой тишины мысли были ему намного милее громкого смеха приятелей. Он никогда не терял надежды, и порой она срывалась с его губ в