Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

Ближе к вечеру я продолжил путь и, прошагав всю ночь, ранним утром добрался до Арбуги. Первым делом я нашел лавку, где купил черную шелковую ленту и завязал ею волосы, потом стал расспрашивать, какое судно отправляется в ближайшее время в Стокгольм. Мне ответили, что туда вот-вот выйдет одна яхта. Я поспешил договориться с капитаном, чтобы он взял меня на борт. Расположение капитана было подкреплено чашею пунша, который мы употребили вдвоем. На борту находились пассажиры обоего пола, старые и молодые, а потому я послал за водкой и вином, чтобы угощать попутчиков. Всем им полюбился молодой и щедрый господин.

Мы шли под парусом, ветер был попутный, и за двое суток добрались до таможенной заставы на Лонгхольмене. Я впервые увидел большой город, куда так часто стремился в своих мечтах. Морская болезнь до того меня истрепала, что я вынужден был весь день оставаться в каюте. К вечеру, однако, я сошел на землю, отыскал аптеку, купил там капли от моего недуга и вновь почувствовал себя здоровым. На следующее утро я сыскал себе провожатого, который показал мне достопримечательности столицы. Все, что я видел, приводило меня в восхищение. Особенно я пленился гвардейцами в сверкающих мундирах, что под громкие звуки бравурной музыки выходили на плац у королевского дворца. Будь моя воля, я бы там простоял целую вечность. Посреди столичного гама моя неискушенная деревенская голова пошла кругом. Одна за другой двигались большие коляски, крестьянские подводы, телеги с пивными бочками, повозки зеленщиков и молочниц. Пешеходы сновали туда-сюда, как рыбьи косяки. Одурев от городского шума и грохота, вернулся я на яхту, поскольку о другом пристанище я, чужак в этом городе, не имевший документов, не мог и помыслить. По своей простоте не решался я сойти на берег до наступления темноты и наверняка с той же яхтой уплыл бы обратно, если бы не посчастливилось мне встретить участливую душу, которая помогла мне в моем затруднительном положении.

А произошло это так. В один из дней на наше судно поднялась женщина, как раз в ту пору, когда я паковал свои пожитки, собираясь в обратный путь. Женщина заговорила со мной, спросила, как меня зовут. Я представился сыном горнозаводчика, мол, собирался провести время в Стокгольме, но очутился здесь в первый раз, никого не зная и не умея найти квартиру, поэтому вынужден жить на борту яхты. Выслушав меня, незнакомка спросила, а что, если бы она предложила мне пожить у нее. Она пообещала уладить это дело с хозяином дома, и я с радостью принял ее предложение.

Женщина, звали ее Лисетт, взяла меня под руку, и мы отправились к ней в переулок Скоттгрэнд, где она нанимала очень уютную комнату в верхнем этаже. Поскольку в комнате была всего одна кровать, я спросил, нельзя ли попросить у хозяина еще одну. Моя новая знакомая сказала, что это дельная мысль, после чего поцеловала меня, и я бы покривил душой, если бы сказал, что ее поцелуй не доставил мне удовольствия. Очень скоро мы прониклись взаимной симпатией, и между нами установились самые доверительные отношения. На столе появилось вино и другие освежающие напитки, к нашему маленькому празднику присоединился хозяин дома. Он вовсе не возражал против того, чтобы его постоялица поселила у себя земляка, который ненадолго приехал в Стокгольм. Он велел принести дополнительную кровать и записал мое имя. Мы договорились о цене. После чего явилась добрая чаша с пуншем, которую я, хозяин и Лисетт осушили в знак дружбы. К этому времени с яхты доставили мои пожитки.

Таким образом, вопрос с моим пристанищем был решен. И мы зажили в свое удовольствие. Каждый день мы совершали то прогулки, то увеселительные поездки, и, пока хватало моих денег, жизнь наша была сплошной чередой удовольствий. Одно меня удивляло: часто по вечерам в нашу дверь стучались какие-то люди, но Лисетт никогда не открывала. Моя касса стремительно таяла, и однажды мои золотые часы отправились к ростовщику, который немедленно ссудил меня шестьюдесятью риксдалерами. Однако денег этих хватило ненадолго, поскольку мы купили украшения для моей возлюбленной, да и мне кое-что из белья и туалетных принадлежностей.

Пролетело восемь дней, и от наших денег ничего не осталось. Тем временем моя подруга написала моим родителям, прося за меня не беспокоиться, ибо сын их пребывает в добром здравии. Надо признать, что ее отношение ко мне было проникнуто нежностью и преданностью. Когда мои денежки закончились, Лисетт делилась со мной всем, что ей удавалось раздобыть, правда, она высказала пожелание, чтобы вечера я проводил вне дома в силу определенных причин. Из ее посетителей особенно к ней щедры бывали молодые кавалеры. Но, поскольку удача в таких делах непостоянна, скоро мы снова оказались на мели.

Наступил день, когда ей ничего не оставалось, как заложить два своих платья. Тогда я взял одно из них и сказал:

– Сейчас ты увидишь волшебное превращение.

С ее помощью я переоделся, она заплела мои длинные волосы в косы, а когда закончила, объявила, что я необычайно красив. Она тоже приоделась, мы напомадили волосы, сбрызнули себя душистой водой и под ручку отправились на поиски удачи. Мы успели дойти до моста Шеппсбрун, когда нам повстречался господин, явно возвращавшийся из храма Бахуса. Он разомкнул наши руки, взял под локоток каждую из нас и спросил, не хотим ли мы составить ему компанию. Я полюбопытствовал, куда он нас приглашает. Он ответил, что его корабль стоит в проливе.

– Ну уж нет! – воскликнула Лисетт. – Только не на море.

Я ущипнул ее за руку, чтобы замолчала.

– А далеко ли он? – спросил я незнакомца.

– У Юргорденских верфей, – ответил он и поцеловал меня.

Ялик его был привязан к мосткам у берега. В нем он хотел доставить нас на корабль, а после переправить обратно на берег. Я сказал, что мы готовы составить ему компанию, если только он будет вести себя подобающим образом. Он несколько раз громко кликнул некоего Матте, каковой, однако, на зов не явился.

– Мы не