Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис

Без труда отыскав нужный салун, мы вошли и заказали виски. Нашими соседями по стойке оказались два неместных парня, которые просаживали заработанную в какой-то глухомани уйму денег. Их щедротами мы набрались сверх запланированного. Часа через полтора, оглядевшись, мы обнаружили, что остались одни. Деньги – и те вышли. «Пойдемте-ка», – сказал Брам, и мы выползли на улицу. Увидев идущего навстречу начальника полиции, Брам громко запел, чем привел в замешательство окрестных лавочников. Томатный Ози, самый пьяный из нас, забыв, что его задача – просто подыграть, взревел раздухарившимся быком. Страж порядка тотчас двинулся к нам и начальственно, и громко, чтобы слышали свидетели, произнес: «Вы арестованы за нахождение на улице в нетрезвом состоянии и хулиганское поведение». Покорно, как ягнята, мы потрусили за ним к начальнику тюрьмы, проживавшему, как выяснилось, через стену от своих подчиненных. Главный тюремщик оказался дома и встретил нас с распростертыми объятьями: «Добро пожаловать, парни! Слышал, вы просите тридцать суток – и вы их получите, ни днем больше, ни днем меньше. Ровно через месяц выйдете как новенькие, обещаю вам!» Раскрыв увесистую книгу, он неряшливо набросал необходимые в таком случае сведения – рост, вес, описание внешности – и пригласил нас следовать за собой. Коридор, еще коридор – и вот мы стоим перед массивной железной дверью. Несколько поворотов тяжелого ключа – и нас вводят в просторное помещение с тридцатью или сорока заключенными. Одни читают, другие просто наматывают шаги, третьи разбились на кучки и режутся в карты. Ах, какой горячий прием они нам устроили, ведь мы принесли новости извне! «Как там Детройтский Брюхан?» «А Малыш из Сагино?» «А Чикагский Глист?» – один за другим сыпались вопросы. Брам, который, казалось, знал всех этих славных людей, отвечал в меру своей осведомленности.

По периметру просторного общего зала в два яруса размещались небольшие индивидуальные клетки – двадцать или чуть больше. Они служили спаленками и превращались в узилища лишь для считаеных бедолаг, совершивших самые серьезные преступления, такие как крупная кража, убийство по неосторожности или умышленное убийство.

Вскоре принесли ужин, питательный и вкусный. На глаз – праздному человеку и не умять (конечно, если завтрак и ужин не уступают внушительностью); на вкус – всю жизнь бы так питался. Как же счастливы мы были в тот вечер: уютно, тепло, недели тревог позади.

«На сколько думаете зависнуть?» – спросил один из сидельцев. «На месяц», – ответил Брам. «Многовато, – встрял другой. – Тюрем в штате хватает, все хороши, разницы почти никакой, а денек-другой проветришься на холоде – начинаешь, что ли, лучше ценить тепло и уют».

Наутро начальник тюрьмы повел нас в суд. В судебном зале собралось немало зрителей, но, конечно, не ради нас – в тот день слушалось какое-то громкое местное дело.

С тех пор, вспоминая о нашем суде, я невольно улыбаюсь. Несмотря на суровое выражение лица и торжественный, непреклонный тон судьи, мы отлично знали, чего ждать: тридцать суток, ни днем больше, ни днем меньше. Мы видели, как начальник тюрьмы что-то прошептал судье на ухо и как тот с понимающим видом кивнул и посмотрел в нашу сторону. Нас осудили за нахождение в нетрезвом состоянии в общественном месте и хулиганство.

И он не понимает, подытожил судья, на каком основании пьяные чужаки имеют право нарушать покой мирных граждан, поэтому приговаривает нас к семи долларам штрафа без учета судебных издержек; в случае же неуплаты нас ожидает тридцать суток ареста. Когда мы снова оказались в общей камере и дверь за начальником тюрьмы захлопнулась, никто не бросился к нам с расспросами: все прекрасно знали, что мы получили желаемые тридцать суток, так как судья был в нашем распоряжении – в сущности, мы были сами себе судьями.

Каждое утро начальник тюрьмы набирал команду из полдюжины добровольцев на уборку здания суда, находящегося в полумиле ходьбы. Мы с Томатным Ози вызывались несколько раз, что называется, проветриться, но Брам, если меня не подводит память, за все тридцать суток не покидал камеру ни разу. Каждый заключенный понимал, что во время такой прогулки он волен незаметно улизнуть, и никто не станет его ловить: начальник полиции и судья уже свое дело сделали и деньги получили, а начальник тюрьмы мог как ни в чем не бывало получать свои суточные, не заявляя, что заключенный сбежал. Тем более поимка и возвращение беглеца могли быть чреваты неудобными разоблачениями. Короче говоря, для обретения свободы было достаточно вальяжного променада и уж точно не броска. Но, конечно, зачем искать добра от добра, которое мы искали сами и лучше которого в середине суровой зимы бездомному было не найти.

Отмотав срок и пообещав начальнику тюрьмы вернуться если не этой зимой, то непременно следующей, мы преодолели двадцать миль и самозаточились в очередное узилище, о котором наши сокамерники отзывались в самых лестных выражениях. Будто бы там даже можно обойтись без процедуры ареста и прямо с холода проследовать в теплую камеру. Достаточно постучаться к начальнику тюрьмы, изложить ему свои нужды, а судью на следующее утро позовут «на дом».

Так всё и вышло. А в остальном тюрьма оказалась копией предыдущей. Нас обслуживали по высшему разряду, понимая, что только от их гостеприимства и учтивости зависит, станем ли мы возвращаться в будущие зимы с теплых югов в их холодный край. Мы осудили себя еще на тридцать суток. Привычным был и интерьер: просторная общая камера, а по периметру, в два яруса, двадцать четыре клетки-спаленки. Когда начальник распахнул перед нами железную дверь, огромная камера полнилась щебетом заключенных, но не о воле пели эти пташки – они славили свой плен.

На всю братию оказался только один подлинный заключенный: он ожидал суда за непредумышленное убийство, и потому на ночь его запирали в камеру, где до того в ожидании приговора сидел совершивший умышленное и хладнокровное убийство. Мы же, как водится, резались в карты, пели и рассказывали истории.

К несчастью, над «настоящим заключенным» – напомню, остальные сидельцы не совершили ничего противозаконного и находились в тюрьме добровольно – поселили двоих шутников. Как-то ночью эти любители розыгрышей свесили перед его камерой человекоподобную фигуру из простыней.

Проснувшись посреди ночи, бедняга вообразил, что по его душу пришел Билл Хендерсон, тот самый убийца, предыдущий обитатель камеры, и с диким криком: «Боже мой, Билл Хендерсон!» вскочил с нар. Прежде чем он успел оправиться от испуга и понять, что к чему, фигура исчезла. Розыгрыш удался, и радости заключенных не