Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис
Сроднила нас с Ози и любовь к боксерским поединкам и турнирам. Мой друг – по его словам, знакомый с лучшими австралийскими бойцами и сам не промах помахать кулаками на любительском уровне, да так, что кое-кто из профессионалов завидует, – без устали потчевал меня разными историями, о которых обычно не пишут в газетах. И вот уже в первую субботу, наш первый выходной, Томатный привез из города газету, подробно, раунд за раундом, описывавшую бой за звание чемпиона мира в легком весе, в котором сошлись австралиец и американец[14]. Стоит ли говорить, на чьей стороне был Ози! Узнав о победе земляка, он просто лучился радостью. Обыкновено скромный, при чтении не позволяющий себе лишних замечаний, дабы не вызвать споров, на сей раз Томатный развернул газету и начал читать с такой заносчивостью, что я удивленно открыл рот. Впрочем, одно удивление скоро сменилось другим, бо́льшим: в чтение моего друга вкрался паразитический слог, так что слушать, не хохоча, было тяжелым испытанием. И когда после слов о событиях пятого раунда: «Пропустив прямой удар в нос, он упал и с трудом поднялся, обливаясь кровью», прочитанных в той же манере, я не сдержался и всё же захохотал. Томатный решил, что я таким образом выражаю симпатии бойцу из его родного полушария, и засмеялся сам, искренне, хотя и не столь бурно.
В тот день нам было о чем поговорить! Мы обсуждали бой до самого вечера. Мне нравится наблюдать за первоклассным состязанием людей, знающих цену своим кулакам, но я скорее выйду на ринг сам, чем буду смотреть на травлю животных. Несмотря на кроткий нрав, любовь к братьям нашим меньшим может в любую минуту ввергнуть меня в беду. Начитавшись об опытах над животными, я с тех пор не устаю воображать, как однажды смело ворвусь в логово вивисекторов, разбросаю мерзавцев железным прутом, перережу веревки и освобожу несчастных страдальцев, пусть сам буду искусан и исцарапан. Пусть буду осмеян на площадях, неся под мышками по кроткой твари, – в своем гуманном отношении к животным я буду выше этого!
Целый месяц мы собирали клубнику, затем три недели – малину, еще четыре – ежевику. Меньше всего платили на малине. Ежевичный день оплачивался наравне с клубничным, собирать же ягоду с куста было легче и приятнее, чем наклоняться к вьющимся, полузасыпанным побегам. В итоге к концу страды я заработал больше ста долларов чистыми.
Собрав последние ягоды, мы получили расчет. Фермеры в этой части страны – почти сплошь немцы или потомки немецких переселенцев. Наш хозяин не был исключением и по-английски говорил лишь в случае необходимости, в быту предпочитая родной.
«Ну, до следующий лета, – сказал он нам с Ози на прощание. – Я вас слишком знаю».
Я покраснел от стыда: кажется, в своем человеколюбии добрый старик думал о нас лучше, чем мы заслуживали. Он предложил подбросить нас в Сент-Джозеф, но мы решили идти пешком: корабль в Чикаго отходил только ближе к утру.
«Лично я, – сказал я Томатному с глазу на глаз, пока мы бодро шагали в направлении Сент-Джозефа, – пару долларов оставлю на еду и случайные расходы, а бо́льшую часть денег отложу. В Чикаго повисну до Нью-Йорка, оттуда морем в Ливерпуль, там приоденусь и на поезде в Южный Уэльс. Когда выйду на родной перрон, в кармане еще будет позвякивать фунт-другой». «Айда пропустим по стаканчику, – сказал Томатный. – Заодно расскажу, как простому, в доску сухопутному человеку – не матросу, не кочегару и не коку – не только даром добраться в Англию, но и даже кое-что заработать».
Мы не пили уже несколько месяцев, и, хотя по дороге в Сент-Джозеф нам встретилось несколько профильных заведений, которые мой друг проводил тоскующим взглядом, решимость созрела в нем только теперь.
«Айда! – сказал я, обрадованный тем, что смогу не только бесплатно прокатиться на пароходе, но и заработать на билет до Южного Уэльса. – Утром на палубе явно будет холодно, и стаканчик виски для сугреву нам не повредит». Увы и ах, всё вышло как всегда. Мы напились вдрызг и в Чикаго вышли на берег окоченевшие, с жуткой головной болью, намятыми качкой боками и целым букетом премерзостных ощущений.
С той поры я бороздил озера разной величины, пересекал Атлантику восемнадцать раз и совершенно не разделяю того презрения, которое «просоленные» моряки традиционно питают к «пресноводным». Как по мне, большое озеро гораздо коварней и опасней открытого моря.
Естественно, сойдя на берег, мы добавили, и виски, наложившись на бессонную ночь, тут же ударило нам в голову. Держась за остатки здравого смысла, я предложил Ози пойти в ближайший отель, позавтракать и поспать хотя бы до обеда. Даже пару часов сна освежили бы нас. Стрелки показывали восемь утра, но, к несчастью, какой-то господин заговорил с Томатным об Австралии. «Поспать? – мрачно переспросил Ози, выслушав мое предложение. – А тебе и правда нужно поспать.
Смотри, совсем клюешь носом, понятно, молодой, развезло. Гостиница в соседнем доме. Как проснешься, возвращайся. Я буду здесь». Тянуть его за плечо, пускай и ненавязчиво, расстраивая столь очевидно милую его сердцу беседу с незнакомцем, тем более на глазах у хозяина заведения, показалось мне невежливым. Оставив друга, я пошел в гостиницу, заказал номер на двоих и завалился спать. Крепко выспавшись и плотно пообедав, я, будто заново родившись, поспешил к Ози, который, как оказалось, в дополнение к помянутому господину уже оброс полудюжиной бездельников.
Увидев меня, он кое-как поднялся, вышел навстречу и, отведя в сторону, сказал: «Дружище, ты как раз вовремя, видишь, у ребят не налито. Давай ты сейчас заплатишь, а утром я отдам». «Что случилось? – спросил я. – Куда ты дел восемьдесят с лишним долларов?» Ози хитро подмигнул. «Как обычно, спрятал, – начал он с улыбкой тертого калача. – Видимо, в подкладке пальто. Не помню… В любом случае деньги в надежном месте. Можешь не сомневаться». Просадить восемьдесят с лишним долларов за одно утро даже при поддержке двадцати самых удалых пьяниц невозможно. На ферме Томатный заработал девяносто пять долларов пятьдесят центов, и к моему уходу почти вся эта сумма оставалась при нем. А это значило только одно: деньги украли – так же, как и в предыдущие загулы. Заказав на всю компанию, я вернулся в номер, зная, что вскоре услышу шаги. Так и вышло. Я насилу уложил друга спать, а на следующее утро знакомая история – углы, остановки, переулки, хлопки – повторилась. Даже кепка с очевидно нетронутой подкладкой подверглась самому тщательному обыску. «Я точно спрятал три двадцатки, – всё повторял он. – Это я отчетливо помню. Куда-то зашил, а вот куда, хоть убей, не помню». «Да