Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Другим кавалерам повезло больше, у нее за плечами множество кратких любовных связей с художниками и писателями, среди коих, к примеру, Курт Тухольский[42], Юлиус Майер-Грефе[43] и Лион Фейхтвангер. Но то всё дела давно минувших дней, и ей еще невдомек, что она вскоре снова повстречает многих из упомянутых господ уже в амплуа изгнанников.
Сейчас, по крайней мере, баронесса Лиза живет в Санари, снова замужем, за очень молодым итальянцем, студентом архитектуры по имени Норберто — «Нори» — Маркезани. Почти каждый год чета меняет место жительства, въезжая в очередную виллу высоко над морем, которую супруги совместными силами ремонтируют и обставляют по-новому, чтобы затем с выгодой перепродать. Предыдущей была вилла La Tranquille, «Cпокойная» — высоко над прибрежными скалами, почти на отшибе, они ее прихорошили и продали отдаленной родне, семье фон Гюнтер, а сами теперь обитают над пляжем Портиссоль в необъятной вилле, утопающей в тени мощных кипарисов и именуемой — правильно! — Les Cyprès, «Кипарисы». Лиза Маркезани, урожденная Бернхардт, вдовствующая фон Шёнебек, в неизменном окружении трех потешных спаниелей — вот уже много лет окутанный тайнами сфинкс всего Санари, некогда овеянный обожанием, а ныне, когда она в предвечерний час заходит в одно из кафе в порту посидеть за рюмкой пастиса и предаться своим переменчивым настроениям, — мишень осуждающих взглядов. Всему поселку (особенно прислуге и официанткам) так же хорошо известны вспышки ее гнева, как и приветливая любезность (особенно по отношению к рыбакам и отпускникам мужского пола). По ее собственным словам, она давно бы целую кучу книг написала, если бы постоянно в кого-то по дурости не влюблялась. (Потом то же самое будет утверждать и ее дочь Сибилла — видимо, это наследственное.)
Кстати, Лизиного нынешнего супруга, что на четырнадцать лет ее моложе, вот уже которую неделю нигде не видно, поговаривают, что он в Париже (по другим сведениям, в отеле на Ривьере), где пытается завести торговлю антиквариатом, раз уж с архитектурой не особо клеится. Да и с женой, баронессой Лизой, видать, тоже клеится всё меньше.
Так что Сибилла покамест в полном комфорте живет вдвоем с матерью в великолепной вилле над бухтой Портиссоль. Вечером она едет в какое-нибудь бистро в порту, привозит домой горячий ужин, после чего они читают и Сибилла утешает мать, уверяя, что Нори непременно скоро вернется. На первый взгляд благостное, отрешенное от мирской суеты, почти сестринское житье-бытье.
Каждое утро Лиза, которая осенью 1933-го будет отмечать свое пятидесятилетие, первым делом спрашивает дочь:
— Я постарела?
С решительным отрицательным ответом Сибилла старается не мешкать ни секунды.
*
1 мая после встречи с Голо и адвокатом Хайнсом Томас Манн сидит в знаменитом базельском отеле «Три короля» и смотрит в окно: сверху льет дождь, внизу под его потоками рябью вскипает Рейн, и всюду, куда ни глянь, по воде мелкими звездами кружатся белые цветки бузины, кустящейся выше по течению, — они пробовали было расцвести, да вот, обречены теперь мчаться по волнам стремнины. Широченная река, уносящая их всё дальше в долину, бугрится коричнево-серым месивом и явно не в духе.
А Томас Манн думает о Лете, античной реке забвения. Какое же счастье — уметь забывать. Вот он не умеет, вообще не представляет, как это происходит, как такое могло бы с ним случиться. Он, напротив, отчетливо запоминает всё, в нем остается зарубкой всякая обида, малейшее критическое замечание в нескончаемо-хвалебной рецензии, — всё оседает, всё откладывается в его голове, которая полна вот этого, незабываемого. Быть может, ему и дневники были бы не нужны, раз он так и так, в точности, до последнего пустяка всю свою жизнь помнит? Да только поздно теперь. Он всякую мелочь записывал, каждую встречу, каждую подавленную вспышку гнева, каждое усилие самообладания — и каждый порыв вожделения. А теперь вот, боится он, причем день ото дня всё сильнее, где-то в Германии над его конфискованными дневниками ликуют, склабятся национал-социалисты, и у них глаза разбегаются от радости, вот и не могут сразу решить, какое из найденных откровений предать огласке и тем уж наверняка его прикончить.
Так что это 1 мая для него не день труда, а день страха.
Жизнь его должна идти по упорядоченной колее, по твердо очерченному руслу, иначе он не может писать. А сейчас всё вокруг в беспорядке и в непокое — некое «запутанное переходное состояние» и в нем самом, и вокруг него. Он и Катя с замиранием сердца ждут разрешения на въезд во Францию, по их делу вроде бы уже сам консул взялся хлопотать. Весь их багаж, все чемоданы при них, тут, в Базеле. Эта огромная, коричневая, пряжками и ремнями перетянутая груда удручает его одним своим видом. Супруги Манн надеются, что за истекшие два месяца здесь, в Базеле, это последняя их остановка в Швейцарии, после Арозы, Ленцерхайде и Лугано. Да только кто же знает…
Отвлечения ради они идут в гости на обед к их подруге, поэтессе Аннетте Кольб[44], которая тоже нашла прибежище в Швейцарии. После визита Томас Манн запишет в дневник: «Обратно на трамвае в отель и отдыхал, — короткая заминка пишущего, потом всё же решение в пользу честности, — скорее не отдыхал, а лежал и терзался». Так и тянутся нескончаемые четыре дня, липовым чаем и таблетками фанадорма он пытается вернуть себе покой и сон, продолжает читать «Войну и мир», благо Гессе одолжил ему другой перевод, получше. Подруга Аннетта Кольб даже приходит несколько раз после обеда, чтобы в салоне, где стоит пианино, поиграть ему Шопена, для успокоения.
Всё бесполезно.
Страх раскрытия сокровенных тайн в его старых дневниках доводит Томаса почти до безумия, «изводился прошлым, главным образом свистопляской с чемоданом, за которой кроется дьявольская, убийственная западня». А что особенно ужасно — он не может по-настоящему откровенно объяснить всё это Кате.
Ночью Томас Манн никак не заснет — не помогает ни снотворное, ни многочасовое чтение Толстого, он снова вылезает из постели и в одной пижаме долго стоит у окна, смотрит вниз, на Рейн, на неустанное его течение. Вялая, тусклая луна иногда проглядывает из-за облаков. Там, на другом берегу, уже Германия, его Германия, он видит даже, как там фонари светятся. Потом садится за стол и пишет: «Нелепость и тяжесть нашего положения иногда грозят совсем доконать мои нервы. Они снова укрепятся, надо думать, когда мы у детей хотя бы на время снова обретем покой и я смогу работать». Такие вот у Томаса Манна робкие надежды 1 мая.
*
4 мая Клаусу Манну потребуется всего четыре слова, чтобы сформулировать параграф № 1 основного закона всего манновского семейства: «Писать — единственная возможность облегчения». Он сам только что на себе проверил истинность этого принципа. Его настолько злила бестолковщина истекшего месяца, переезды, недовершенные начала и оборванные концы, что он в конце концов излил свою досаду в небольшом рассказе. Рассказ так и называется: «Растраченный впустую апрель».
Всегда можно, значит, — вот он, поучительный итог — попытаться неудачливость жизни перевоплотить в удачный текст.
Когда-нибудь, но много позже, когда действительно все его братья-сестры опубликуют удачные и неудачные свои книги, его матери Кате однажды зададут вопрос, почему она, единственная в семье, еще не написала книгу. Ее мгновенный и очень веселый в своей непринужденности