Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми
Берта и Эдма всегда жили вместе и в течение многих лет работали бок о бок в одной мастерской. То, что теперь им приходилось общаться через переписку, стало для них одной из самых больших трудностей. Однако проблема заключалась не только в том, что они были физически далеки друг от друга. Они больше не шли по одному пути: они уже не делили одно приключение на двоих. Эта перемена была мучительна и так внезапна, что стала шоком для них обеих. Для Эдмы же брак, положивший конец ее надеждам на художественную карьеру, стал чем-то вроде капитуляции. Возможно, в масштабах большой игры под названием «жизнь» такая капитуляция и имела смысл – этого Эдма знать не могла. И все же каждое письмо сестер отныне несло в себе меланхоличное настроение и было будто до дыр истерто вопросами, на которые уже не было ответа.
«Если так пойдет и дальше, моя дорогая Эдма, мы больше ни на что не сгодимся, – писала Берта в середине марта. – Ты плачешь, получая мои письма, а сегодня утром то же самое делала и я»[76]. В апреле, менее чем за месяц до открытия Салона 1869 года, Эдма нанесла короткий визит в Париж, прежде чем вернуться в Лорьян. Почти сразу после ее отъезда Берта отправила ей письмо. То, о чем они говорили во время визита Эдмы, – противоречие между супружеской привязанностью и потребностью в независимом существовании, – все еще занимало ее мысли. «Мужчины склонны верить, что они заполняют всю жизнь женщины, – писала она, – но что касается меня, то я думаю, что независимо от того, насколько женщина привязана к своему мужу, ей нелегко порвать с работой. Привязанность – это очень хорошая вещь, при условии, что тебе есть чем заполнить свои дни помимо нее»[77].
Этим «чем-то» для нее, как это было негласно понято, была живопись. Но для Эдмы, настаивала она, это могло бы быть материнство. «Не горюй о живописи, – призывала она. – Я не думаю, что она стоит сожаления»[78]. Когда Салон закончился и они с Эдмой снова встретились, Берта задалась целью увековечить их отношения. В результате «Сестры» стали одной из ее самых тонких и примечательных работ. Очевидно, что это было признание в сестринской любви – но не только оно. Эта картина ознаменовала поворот в творчестве Берты: она переключилась с пейзажей на портреты и интерьеры – и в некоторой степени обратилась к «внутренней жизни» (то есть психологии, эмоциям). Так, «Сестры» стали данью уважения всему, что она и Эдма разделяли, и одновременно утверждением, что они останутся близки и их пути никогда не разойдутся слишком сильно.
В письме к другу отец Берты однажды написал, что «Берта всегда кажется изумленной; не знаю кем – другими людьми или самой собой». Он был очарован ее скрытным характером и иногда спрашивал ее старшую сестру Ив, есть ли у нее какое-либо представление о внутренней жизни Берты. В другом письме он рассказывал о вечере, когда ему оказалось очень трудно уговорить четырнадцатилетнюю Берту уйти из сада в дом. Ей хотелось провести всю ночь на улице, и дело тогда закончилось слезами (она впоследствии сама часто вспоминала тот вечер в разговорах со своей дочерью Жюли).
Но кое-чем Берта теперь не решалась поделиться даже с Эдмой. Скорее всего, потому, что знала: Эдма и сама уже в некоторой степени поддалась увлечению – опьянению – Эдуардом Мане. Было ли ее сердце лишь под угрозой или уже потеряно безвозвратно, Берта не знала точно, но Мане, несомненно, уже околдовал ее. Проблема, конечно, заключалась в том, что Эдуард был женат. Он и Сюзанна поженились пять лет назад, но еще дольше жили вместе как пара. Тем не менее временами Берте казалось, что в их союзе есть что-то неубедительное – ощущение чего-то словно слепленного наспех, которое не мог стереть даже тот очевидный факт, что союз этот оказался весьма долговечен. Эдуард всегда проявлял заботу по отношению к Сюзанне, и между ними существовала настоящая привязанность. Однако Сюзанна была старше своего мужа и едва ли принадлежала к тому же классу, что и он (все началось с того, что родители Эдуарда наняли ее преподавателем игры на фортепиано). Кроме того, ее французский язык, по мнению Берты, отнюдь не украшали гортанные звуки, типичные для ее родного голландского.
Был еще юный Леон – та самая темная фигура, которую можно увидеть на заднем плане «Балкона» и на многих других картинах Эдуарда. Очаровательный мальчик, но был ли он на самом деле племянником Эдуарда, как его представляли на публике? Или его сыном? Присутствие мальчика, равно как и сам брак были неоспоримы. Однако вся ситуация казалась окутана необъяснимой тайной.
Во всяком случае, связь между Бертой и Эдуардом, казалось, становилась глубже. Он все более свободно говорил и держался в ее обществе, откликался на ее кокетливые замечания. Все это сильно отвлекало, если не сказать больше. Берта изо всех сил старалась направить свою энергию в более плодотворное русло – прежде всего в живопись. Однако после того, как она провела столь много времени в мастерской Эдуарда и особенно – после отъезда Эдмы, ее стала одолевать неуверенность в себе. Она словно приближалась к некой критической точке. «Возможно, все художники остаются неуверенными в себе, – думала она, – даже те, кто попробовал вкус успеха». Даже Эдуард, при всей его дерзости. И все же некоторые из них казались такими непреклонными, такими уверенными в себе и такими непоколебимо преданными своему делу! Классическим примером такого художника был Энгр. Думала Берта и о блестящем, но колючем друге Эдуарда, Дега. Это был человек-загадка. От него так и веяло кислым презрением: он мог осадить собеседника резким словом, которое из-за его лаконичной манеры говорить могло ранить еще глубже. Пока смысл его слов доходил до собеседников, иногда возникала пауза. Однако даже его безупречные во всех
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 125 стр.