Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Берта неоднократно перечитывала дневник Ризенера в то идиллическое лето – и в следующее тоже. Она была настолько заворожена, что тщательно переписала более ста страниц в свой собственный блокнот. Вернувшись в Париж, они с Эдмой часто проводили время с дочерью Ризенера Розали, копируя картины в Лувре. В 1866 году Розали написала портрет Марчелло, вызвав много разговоров в семьях Моризо и Ризенеров об этой поразительной, аристократичной женщине, которая, трагически овдовев, стала удивительным скульптором. Ее творческий взлет казался неудержимым; Берта, Эдма и Розали восхищались стойкостью и силой духа Марчелло, а Берта в особенности хотела подражать ее независимому духу. Она не могла не заметить, что, будучи вдовой, Марчелло была свободна от давления, заставлявшего женщину отказаться от искусства, чтобы выйти замуж или угодить супругу.

Было ли реалистичным для Берты думать, что она может пойти по стопам Марчелло и посвятить свою жизнь искусству? Жозеф Гишар, учивший сестер Моризо до Коро, предчувствовал надвигающуюся проблему. «Ваши дочери так одарены, – писал он Корнели (с немалой долей мужского самомнения), – что мои уроки разовьют их талант не для развлечения; они станут профессиональными художницами. Понимаете ли вы, что это значит? В вашей среде это будет революцией, я бы даже сказал – катастрофой»[70].

Письмо Гишара вызвало тревогу в доме Моризо. Корнели не была революционеркой, но она знала своих дочерей и с пониманием относилась к их амбициям. Да и могло ли быть иначе? Она сама всегда находилась в окружении людей, разбиравшихся в живописи, и именно она вдохновила дочерей заняться искусством. Но Корнели знала нравы крупной буржуазии. Она понимала, какие ожидания возлагались на молодых женщин в соответствии с их биологическим «предназначением»: они должны были выполнять роли жены, матери и домохозяйки и, согласно французскому брачному законодательству, являлись, по сути, собственностью своих мужей. Так что Гишар не открыл Корнели ничего такого, чего бы она еще не понимала. Однако ее дочери были упрямы, и ситуация выходила из-под контроля.

Вместе с тем если ее это и тревожило (а ее это явно тревожило), то она, пожалуй, не была совсем уж недовольна. Она могла гордиться тем, что Эдма и Берта оказались не просто талантливы. Они уже успели попробовать на вкус успех – в том числе на Салоне.

В 1865 году, воодушевленная успехом предыдущего года, Эдма написала портрет Берты, который можно безошибочно интерпретировать как декларацию о намерениях. Она изобразила Берту стоящей у мольберта, в коричневом халате поверх красного платья с белыми пуговицами. На ней элегантные золотые серьги, а длинные темные волосы забраны назад красной повязкой. В правой руке она держит тонкую кисть – не небрежно, а с непринужденной точностью, как хирург держит скальпель или скрипач – смычок. Кисть парит над прямоугольной палитрой: Берта придерживает ее левой рукой, в которой зажаты также тряпка и несколько кистей. У нее тонкий и гордый профиль, щеки слегка тронуты румянцем, а темные глаза (самая поразительная черта Берты) укрыты в тени. Она смотрит не на зрителя (как позже в «Балконе»), а на холст, над которым работает. Ее сосредоточенность ощущается почти физически. Картина передает пылкость, живость и решимость, которые Эдма видела в своей сестре, как видел мало кто другой. Трудно себе представить, чтобы подобный портрет никак не повлиял на восприятие и самооценку его главной героини.

Картины Эдмы и Берты принимались жюри Салона вплоть до второй половины 1860-х годов. Они также отправляли свои работы на провинциальные выставки и выставлялись в магазинах парижских галерей Луи Мартине и Альфреда Кадара. В 1867 году Жюль Ферри (несомненно, пытаясь расположить к себе Моризо) написал Корнели, что заметил в галерее Кадара людей, выражавших восхищение одной из картин Эдмы (в том же году взошла звезда самого Ферри – он написал мощную обвинительную статью о финансовых махинациях барона фон Османа, опираясь на документы, которые, возможно, были предоставлены ему отцом Берты Тибюрсом; в результате разоблачений всего за два года Осман впал в немилость и потерял власть). Корнели передала записку Ферри Эдме, но не преминула добавить, что «картину не купили, и я до сих пор задаюсь вопросом, как удается выжить художникам, которые зависят от продажи своих работ»[71].

Корнели писала с иронией матери, уверенной или, по крайней мере, надеявшейся, что ее дочери никогда не будут в этом нуждаться. Однако возникал более серьезный вопрос: кто полюбит – не говоря уже о том, чтобы захотеть жениться – женщину в испачканном краской халате и вечно с кистью в руке? Эдме и Берте как женщинам был заказан путь в официальные художественные школы, откуда мужчины обычно начинали свое восхождение. Однако любой мог записаться и копировать картины в Лувре, любой мог отправить работу в Салон, поэтому сестры Моризо делали и то и другое. Когда они отправлялись в Лувр, Корнели обычно сопровождала их, коротая время за шитьем, пока дочери работали. Она видела, что их дружба помогает каждой из них защитить себя – и сестру – от медленно разъедавшей душу неуверенности.

Но были ли Эдма и Берта достаточно хороши, чтобы мечтать о карьере художниц? Корнели сомневалась в этом, и потому со временем для нее стало важно, чтобы они несколько скорректировали свои амбиции. «Я никогда не видела, чтобы ты выбирала для себя что-то в пределах досягаемости, – предупреждала она Эдму, в равной мере относя эти слова и к Берте. – Причуды – это очень хорошо, но не когда они создают проблемы. Настоящая наука жизни, как в малом, так и в большом, – продолжала она с невыносимой (для сестер) умеренностью и рассудительностью, – состоит в том, чтобы всегда сглаживать углы, облегчать жизнь, приспосабливаться к условиям, а не желать, чтобы они приспосабливались к вам»[72].

Эта идея была, возможно, хорошей основой для гармоничного брака или даже рабочим способом избежать войны, но совершенно не подходила для амбициозного художника. Корнели, однако, настаивала на своем: если ее дочери продолжат рисовать, они должны хотя бы попытаться рисовать в более привлекательном стиле. Забавно, что, только взявшись за перо, она как мать уже могла предсказать бурную реакцию своих дочерей. «Я вижу, как вы пожимаете плечами, – писала она, – и вижу саркастическое или ледяное выражение лица Берты, как бы говорящее: “Тогда сама возьмись за кисть”»[73].

В 1869 году Эдма, казалось, должна была быть счастлива. Она вышла замуж – раньше, чем сестра. Вскоре в ее жизни должны были появиться дети. И все же мыслями она неизбежно возвращалась к своей