Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

«Он находит тебя очень странной, – писала она. – Судя по тому, что он говорил о тебе, я считаю его очень наблюдательным. <…> Он подошел ко мне и сел рядом, притворяясь, что ухаживает за мной, но это ограничилось длинным комментарием к Соломоновой поговорке: “Женщина есть гибель праведника”»[79].

Другую это бы озадачило, но Берту – лишь позабавило. Ей, и самой обладавшей ироничным и подвижным умом, импонировало остроумие Дега. Она обдумывала ответ Эдмы, испытывающей сильную ностальгию по прежней жизни: «Ты права, дорогая Берта, во всем, что пишешь мне. Досадно, что нельзя полагаться на художников. Мое увлечение Мане прошло; что же касается господина Дега, то это другое дело. Во-первых, мне любопытно узнать, что он мог сказать обо мне и что ему показалось странным в моей персоне. Представляю, сколь занятным и пикантным был комментарий к пословице. Ты можешь, если хочешь, считать меня безумной, но, когда я думаю о любом из этих художников, я говорю себе, что четверть часа их разговора стоит не меньше, чем множество безупречных качеств»[80].

Это было письмо новобрачной, остро осознающей те эротические возможности, от которых она так недавно отказалась. Она, казалось, признала это, продолжая: «Я знаю, что ты разбрасываешь свою переписку повсюду, так что лучше сожги это и продолжай пересказывать мне сплетни, как ты их называешь. Мне больше нечем заняться, как расшифровывать их. Жизнь здесь весьма однообразна. Камин и дождь за окном»[81].

Покинув Париж, Эдма не только потеряла связь с миром искусства и сплетен, но и оказалась в стороне от политической ситуации в столице вообще. Берта, с другой стороны, знала о последних событиях достаточно, чтобы одновременно испытывать волнение и тревогу. Наполеон III находился у власти почти двадцать лет, однако теперь дела, кажется, катились под откос. Со всех сторон вспыхивали скандалы. Создавалось впечатление, что республиканцы одерживают верх. Казалось более чем вероятным, что режим может в конце концов рухнуть. Император провел много либеральных реформ, постепенно приближая страну к парламентаризму, разрешая забастовки и в ограниченном количестве – профсоюзы, а также расширяя свободу прессы. В некотором смысле Франция теперь была самой либеральной страной в Европе. Однако эти и другие попытки императора умиротворить противников не возымели действия. Чем больше он пытался реформировать свое правительство, тем громче звучали голоса, призывающие положить конец его режиму. Что-то назревало, и это чувствовалось. Мане и Дега говорили об этом вполне открыто: уже совсем скоро Франция станет республикой. Дни Второй империи сочтены.

В придачу к врожденному обаянию и живописному чутью Эдуард Мане был не чужд политики – он был страстным республиканцем. Среди его близких друзей было много журналистов, тоже республиканцев, которые годами агитировали за перемены. Эдуард, чьей антипатии к Наполеону III было уже более двадцати лет, надеялся, что сможет внести свой вклад в их дело.

У Берты было две сестры, а у Эдуарда – два брата. Все трое братьев Мане обладали тонкими чертами лица и носили бороды. Волосы Гюстава были немного темнее, чем у Эдуарда, Эжен – немного стройнее. Оба брата разделяли республиканские убеждения Эдуарда и, как и он, выступали против существовавшего правящего класса. Гюстав, получивший юридическое образование, оказался наименее сдержанным из них. Он был завсегдатаем Café Frontin, известного как место встреч радикалов (Эдуард иногда присоединялся к нему), и посещал лекции радикальных республиканцев на Рю-де-ля-Пэ (букв. улица Мира). Эжен, хотя и более спокойный, также принимал участие в политической жизни. Республиканцем был и их отец, но его профессия (он был судьей) и высокое положение обязывали его скрывать этот факт.

В 1848 году стабильное республиканское правительство в последний раз казалось по-настоящему жизнеспособным. На тот момент шестнадцатилетний Эдуард был в ссоре с отцом, настаивавшим на том, чтобы сын занялся юриспруденцией. В тот год, в конце февраля, Луи-Филипп Орлеанский, конституционный монарх Франции, в последнее время становившийся все менее популярным, был вынужден отречься от престола после двух дней уличных демонстраций. На улицах воздвигли баррикады, валили деревья, переворачивали омнибусы. Когда раздались выстрелы, выступили отряды Национальной гвардии, чтобы подавить толпу, возмущенную тем, что в нее стреляли. Многие гвардейцы – и некоторые подразделения регулярной армии – взбунтовались. Когда Луи-Филипп объезжал войска перед дворцом Тюильри, вместо приветствия раздавались недовольные возгласы и крики: «Да здравствует реформа!» Власть и авторитет короля рухнули подобно неукрепленным берегам реки во время разлива. В прошлом Луи-Филипп уже пережил несколько покушений, в том числе в 1835 году, когда пуля из «адской машины» (самодельного устройства из двадцати пяти ружейных стволов)[82] лишь оцарапала ему лоб. При этом одновременно залпом адской машины было убито восемнадцать человек и ранено двадцать два. Теперь же, опасаясь за свою жизнь, Луи-Филипп переодетым бежал из дворца и под вымышленным именем (мистер Смит) нашел пристанище в Англии.

Для либералов и республиканцев это было время эйфории. За несколько недель революционный пыл распространился на другие европейские столицы – сначала на Вену и Берлин, затем на Баден, Дрезден, Лейпциг и столицы других немецких государств[83]. Прусская армия была выведена из Берлина, Меттерних бежал из Вены, а в Неаполе, Сардинском королевстве[84] и Дании были изданы конституции, построенные на принципе разделения властей. Венеция объявила себя республикой; миланцы восстали против австрийцев, а поляки – против пруссаков. Все произошло очень быстро и на первый взгляд без особых усилий. «Для политически мыслящих европейцев, – писал историк Кристофер Кларк, – 1848 год был всеобъемлющим моментом совместного опыта. Этот год превратил всех в современников, и воспоминания о нем сохранились на всю жизнь». Это было верно для Мане и для многих его соотечественников. В то время Эдуард, еще подросток, уже остро осознавал потенциальное значение разворачивающихся событий, которые стали для него постоянным источником вдохновения.

Чего же хотели восставшие в Европе в 1848 году? Конституций, которые позволили бы им принимать участие в выборах. Гражданских свобод – особенно свободы от цензуры и политических репрессий. Организации гражданских ополчений – потому что не доверяли регулярным армиям. И, конечно, бо́льших экономических возможностей. Что касается Франции, здесь события 1848 года во многом имели экономическую подоплеку: два неурожайных года привели к росту цен, спаду в торговле, банкротствам предприятий и кредитному кризису. По мере увеличения экономического неравенства низшие классы так и не смогли смириться с