Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Сырая глубокая осень. Ветер, надо закрыть рамы. Темно. Тучи. Кончается жизнь. Только с ней и под одеялом, хорошо и нужно. Ведь будем под землёй – что же не можем вместе. О! Я добьюсь и счастья, и кофе, и будет приходить всегда, и спать будем, и не захочет уходить. Ноги мои целовать будет. Будет! Потому что люблю её. Потому что нечего больше делать мне в мире.

9 сентября

Иногда мне видится, что когда-то, через годы я напишу стихи собирания духа под Киплинга, может для Че Гевары, и бодрое военное утро гражданской войны увидит меня… Впрочем всё это бред. Но я бы мог. Всё на свете, только б выцветший мундир пехотного офицера!

10 сентября

Мне скушно – бес! Надоело её ждать. Она выздоравливает и уже звонит реже. Надо ей это сказать. Что ж такое – я должен мучаться один? Это я о Лене.

____

Безумная жена вдобавок стала художницей.

____

Лена. Я хочу её, и всегда эротические видения. Когда, что? Как быть с ней? После этих слов позвонила и коротко говорили. Я сказал, что скучаю, и она, и ещё несколько слов. И вдруг – Эдинька, я с тобой прощаюсь. Не обижаешься? Я говорю – ну что ты! Спок. ночи. Видимо он пришёл, или же подошёл. Эх судьба моя!

Купить духи. Подстричься.

12 сентября

Она – мелкая дрянь. Боязливая за свою привычную жизнь, за свои удобства. Да – но я волен был выбирать не дрянь, и не боязливую за удобства.

Вчера с утра к Баху поехал. У него выпивал и ел курицу. А потом пришёл Беленок Петя и потом встретились у дома Дружбы с зарубежными Странами с поэтом Славой Леном. А потом туда же подошёл Губанов /!/ и его телохранитель – Парфён такой /Парфёнов/[66]. Поехали в мастерскую Беленка. Пили там. Позже поехали к Алейникову, в смысле к Пацюкову, где Алейников читал стихи. Был он в моей старой куртке /!/ в которой я приехал в Москву. Идиоты искусствоведы из Ленинграда – что-то типа скандала с ними /Я и Бах/ о Яковлеве. Губанов спал. Да, с ним прекрасные отношения – целуемся. У Беленка он читал стихи. Да что нам делить – мне и себя, и его, и Алейникова было жалко – никому мы не нужны. Морозов. Алла Морозова и т. д. Последние три рубля пропил.

____

Я наверное немножко глуповат. Мне так нравится, что все у меня по-взрослому: сигареты курю сейчас, машинка на окне стоит. Что денег всего 25 копеек осталось. прогулял? – думаю я даже с гордостью некой, что мол взрослый, гуляю. Боже, и это человек, который уже сколько лет живёт один, и должно бы всё надоесть! Вот где очевидно поэзия, вот где её истоки. Всегда удивление миром. Редко я на него жалуюсь.

____

Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Ибо я хотел изменяться, и изменялся и изменяюсь.

____

В моей комнате нет принадлежностей, но она красива. Её убрало солнце, и в ней есть я.

____

Она звонила, что завтра встанет, встретимся. Ах, она надоела мне.

13 сентября

Она пришла в пол-второго, ушла в четыре. Был робок и глуп, и видно мне не исправиться. Потом позвонила, что свободна весь вечер. Допоздна. Поехали к Диме и Феде и там были мои 10 рублей. Пропили их, она веселилась, и Алка была. Я же трезвел. Потом приехали к её дому. Взяла собаку и бутылку шерри – пили. А на бутылке – механизм, заведёшь – играет. Пили и целовались. В 2 часа ночи она позвонила, и мы друг друга хотели издалека. Сегодня день ужасно и страшно от утра. Спал, вставал, дремота, ужас. Разбилось ночью зеркало и всю ночь и утро лаяла собака выла и – и другие ей вторили – из медицинских собак, что рядом в больнице. Как бы чего с кем не случилось. Немного отошёл под душем, почистил костюм и пишу. Поесть бы, денег – 1 рубль.

В субботу приезжает жена. Надо её напугать. Это ужасно что она приезжает. Теперь я и вовсе, как жить буду?

Лена была в чёрной шляпе большой, длинном пальто белом, и лиловом платье, длинном. Люблю её. А на ножках её ботиночки, до колена зашнурованные.

Приехал Генрих. Завтра утром пойду к нему.

В этом рабочем доме я диковинная птица. Елена Афанасьевна, Сергей Васильевич прожили здесь 42 года. А я проживу здесь пожалуй шесть месяцев и убегу вдаль. И только мелькнёт оперенье – моё – диковинной птицы.

Сейчас я потушу свет и скажу тебе, что-то. Знаешь, я тебя люблю даже не человечески. Это такие узы, которые необъяснимы. Я гляжу на тебя, и меня бросает в жар или бьёт холод. Ты сама это видела и знаешь. Я боюсь тебя – это такой страх – он меня охватывает сковывает всего. Ты видишь – как я себя глупо веду – как ребёнок. Это от страха. А между тем я знаю, что нам нужно спать вместе, чтоб заполнить эту огромную пустоту, которая меня охватывает, когда ты уходишь. Я до высшей степени звериного люблю тебя – в этом есть нечто кроваво острое, режущее – моя любовь безусловно связана со смертью. Ты думаешь я не знаю этих простых человеческих данных о тебе: такая-то, родилась там-то, замужем за тем-то. Но я сквозь всё это вижу тебя иной – мне предназначенной и посланной, только одной. Потеря для меня – тебя, мне невозможна. Я умру тогда, это точно и определённо.

Я видел лицо твоё в некоторые мгновения. И вот, чтоб ты не ушла от меня, я должен быть с тобой. Я очень люблю это делать – вообще, а с тобой наверное это будет так прекрасно… но видишь, что сделала со мной жизнь моя и искусство моё. Я уже не могу как человек быть с тобой. Самой любимой моей – последней и первой. Мне кажется, что будет страшно неловко и глупо для нас, если я начну раздевать тебя и другое… Нам надо просто лечь вместе спать – будет ночь, и пусть мы будем как дети, пусть /уступка моей глупой роли/ возиться в постели, целовать друг друга, а потом мы сделаем «это» и тогда уже будем делать это всегда и везде. /Она сейчас позвонила, и я ей этого не сказал/.

У меня такая пустота, когда ты уходишь. Я знаю – чтоб её не было, я должен быть с тобой – любить тебя, спать с тобой до изнеможения. Но видишь – что во мне – я не могу, мне