Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Пытливый ум и чуткое сердце большого художника помогли С. С. Прокофьеву глубоко вникнуть в окружающую его жизнь, постичь многообразие человеческих чувств, находя для рассказа о них яркие и запечатлевающиеся темы. С неподражаемым талантом написаны им сцены человеческих страданий, достигающие в своем драматическом напряжении предельного звучания. Вспомним сцену пожара из оперы «Семен Котко», сцену смерти Андрея из оперы «Война и мир», финал второго акта и сцену смерти Джульетты из балета «Ромео и Джульетта». С большой теплотой и любовью написаны лирические сцены в опере «Война и мир», дуэт Софьи и Семена в опере «Семен Котко», сцена принца и Золушки в балете «Золушка», сцена у патера Лоренцо и сцена прощания перед разлукой в балете «Ромео и Джульетта», колыбельная в оратории «На страже мира». Величественны и грандиозны в своем звучании героические оперы «Война и мир» (сцена «Бородино»), финал кантаты «Александр Невский», «Ода на окончание войны». Искрящимся юмором дышат замечательные сцены из оперы «Обручение в монастыре», сцены из «Поручика Киже», отдельные балетные сцены.
Различные по своему тематическому содержанию, все произведения С. С. Прокофьева написаны ярким, индивидуальным почерком. И нет ничего удивительного, что в музыкальном быту появились термины: прокофьевский мелос, прокофьевская гармония, прокофьевский каданс, прокофьевская инструментовка.
Все это только подтверждает, что С. С. Прокофьев внес в русскую музыкальную культуру огромный, неоценимый вклад. Гениальный композитор, он развил творческое наследие, оставленное нам великими корифеями русской музыкальной классики – Глинкой, Мусоргским, Чайковским, Бородиным, Римским-Корсаковым и Рахманиновым.
Рейнгольд Глиэр
Воспоминания о Сергее Сергеевиче Прокофьеве
Мои первые встречи с С. С. Прокофьевым относятся к лету 1902 года. По рекомендации С. И. Танеева я приехал к Прокофьевым в Сонцовку – обширное поместье в Екатеринославской губернии, в котором отец будущего композитора служил управляющим. Мне предстояло взять на себя музыкальное воспитание одиннадцатилетнего Сережи Прокофьева.
Незадолго до того Мария Григорьевна Прокофьева возила сына в Москву к Танееву. Сережа сыграл Сергею Ивановичу несколько своих пьесок и очень его заинтересовал. Сразу оценив яркий талант юного музыканта, Танеев дал матери совет начать серьезное и систематическое обучение мальчика основам гармонии и теории композиции. Совет был принят. И вот в результате переговоров между М. Г. Прокофьевой и С. И. Танеевым я получил приглашение на все лето в Сонцовку заниматься с Сережей.
Еще будучи на втором курсе Московской консерватории, я начал давать частные уроки гармонии. Мне приходилось заниматься с отстающими учениками консерватории, а порой и помогать им выполнять экзаменационные задания. Таким образом у меня уже накопился некоторый педагогический опыт.

Рейнгольд Глиэр
В консерватории С. И. Танеев всегда был для нас высшим, непререкаемым авторитетом. Таким он оставался для меня и после окончания курса. Подобно тому как Сергей Иванович во время занятий с учениками часто ссылался на Чайковского: «Петр Ильич говорил…» – так и мы, ученики Танеева, опирались на авторитет своего педагога: «Сергей Иванович говорил…»
Итак, в начале лета 1902 года я со своим скромным багажом, включавшим толстую пачку нотной бумаги и скрипку, высадился на платформу маленькой железнодорожной станции Гришино, неподалеку от уездного городка Бахмута. Меня ждала коляска, запряженная парой лошадей, присланная из Сонцовки. Дорога лежала среди тучных черноземных полей и лугов, усеянных цветами. Весь двадцатипятикилометровый путь до Сонцовки я не уставал любоваться прекрасными картинами богатой красками украинской природы.
Наконец вдали на пригорке показался небольшой помещичий дом, окруженный веселой зеленью сада, дворовые постройки, амбары…
С первых же минут встречи я почувствовал себя как в родной семье. Мария Григорьевна – высокая женщина с прекрасными умными глазами – оказалась очень интересной и живой собеседницей, умевшей создать вокруг себя простую и сердечную атмосферу. Она горячо любила своего единственного сына, гордилась им. Но эта любовь никогда не переходила у нее в слепое обожаниие. Она очень ясно сознавала свою ответственность за воспитание сына, была к нему строга и требовательна.
С Сережей у нас быстро установились простые, дружеские отношения. Это был, по первому впечатлению, очень мягкий и ласковый мальчик, нежно привязанный к родителям. При более близком знакомстве я почувствовал, что он обладает сильным характером и волей к труду, большим самолюбием, особенно проявляющимся в работе.
Мне отвели небольшую чистенькую комнату, окна которой выходили в сад. Прямо под окном цвела сирень, дальше виднелись клумбы с цветами, фруктовые деревья, аккуратно расчищенные дорожки. В своей комнате я мог спокойно и продуктивно работать. И действительно, за это лето мне удалось много сочинить.
С первых же дней пребывания в Сонцовке я почувствовал твердый и очень разумный распорядок жизни в доме Прокофьевых. Вставали рано. До завтрака мы ходили купаться на речку, протекающую невдалеке от дома. С 10 до 11 Сережа занимался со мной. Затем – урок с отцом по русскому и арифметике. После арифметики следовали занятия с матерью по французскому и немецкому языкам. В эти часы я обычно работал в своей комнате.
После обеда наступало время прогулок, развлечений, игр. Сережа очень увлекался верховой ездой, крокетом, ходьбой на ходулях, шахматами. Мы с ним часто совершали прогулки по окрестным полям. Он очень любил цветы, знал названия и характерные признаки многих растений.
Вспоминаю, что темой наших бесед нередко были музыкальные, даже музыкально-технологические проблемы. Сережа уже тогда ощущал себя профессиональным музыкантом и жил композиторскими интересами. Он много и порой с поразительным для мальчика глубоким проникновением в суть вещей думал над вопросами музыкальной формы, гармонии. Очень любил мои рассказы о Танееве.
Наши занятия по гармонии шли успешно. Получив первоначальные музыкальные знания от своей матери – пианистки-любительницы, он был хорошо начитан в музыкальной литературе, бойко читал с листа, не боясь трудностей. Абсолютный слух и отличная память, замечательное гармоническое чутье, богатая художественная фантазия – все эти качества помогали ему без труда овладевать теорией композиции. Сережа знал много разнообразных музыкальных произведений, не только фортепианных, но также симфонических и вокальных. И не только знал, но имел о них свои самостоятельные суждения, основанные на верном понимании содержания и формы.
Как известно, к десяти годам он был уже автором двух опер – «Великан» и «На пустынных островах», написанных на собственное либретто, а также ряда небольших пьесок для фортепиано. Я считал необходимым прежде всего привести в порядок