Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Мы с ним много играли в четыре руки – Гайдна, Моцарта, Бетховена, Чайковского. Сережа был неутомим. Играя произведения классиков, он всегда стремился понять форму сочинения, определить его основные темы, характер разработки. Нередко он задавал мне вопросы, касающиеся инструментовки.
Мы проводили целые часы за роялем. Я часто импровизировал, имея ввиду, что это втянет в импровизацию и Сережу. Я всегда придавал значение искусству импровизации на рояле. Это мне представлялось очень важным для развития художественной фантазии будущего композитора. И действительно, не успевал я встать из-за рояля, как Сережа усаживался и начинал импровизировать.
На рояле он играл с большой свободой и уверенностью, однако техника его оставляла желать много лучшего. Игра была неупорядочена, руки он держал неправильно. Его длинные пальцы казались очень неуклюжими. Порой ему легко давались довольно сложные пассажи. А иногда он не мог совладать с простой гаммкой, ровно сыграть нетрудное арпеджио.
В те годы я мало понимал в фортепианной игре, но мне было ясно, что у Сережи многое не получается из-за неправильной постановки рук. Он играл технически небрежно, нечетко, без должной законченности фразировки и отделки деталей. Сидя рядом с ним в то время, как он играл гаммы, этюды и пьесы, я пытался помогать ему в овладении техникой фортепианной игры. Нужно сказать, что Сережа был довольно упрям и не всегда соглашался с моими советами по части приемов фортепианной техники. А иногда не без внутреннего лукавства он просил меня сыграть ему трудное место в этюде или сонате, чем нередко ставил меня в затруднительное положение.
В такие минуты я особенно жалел, что не владею по-настоящему техникой фортепианной игры. (Я учился на рояле лишь несколько лет в классе обязательного фортепиано в Киевской консерватории.) Должен признаться, что всю жизнь я остро ощущаю этот пробел в своем музыкальном образовании. Никогда никому не завидовал. Но настоящий пианизм у композитора – это то, что вызывает во мне чувство зависти. Правда, скрипка, которую я изучал под руководством таких замечательных педагогов, как Шевчик и Гржимали, очень много дала мне. Я много играл в квартетах, играл в оркестре – все это, конечно, чрезвычайно важно для композитора. Но все же скрипка не может заменить композитору фортепиано.
Поэтому я всячески стремился помочь Сереже в его занятиях на рояле и весьма огорчался несовершенством своих пианистических знаний.
Сереже, конечно, повезло, очень повезло, что он попал в класс такой выдающейся пианистки и педагога, как Анна Есипова. Известно, что ей далеко не сразу удалось привести в порядок его руки. В первые годы между маститым педагогом и юным учеником не раз возникали острые конфликты. Однажды в порыве раздражения Есипова ему бросила: «Или вы будете держать как следует руки, или уходите из моего класса!..» Об этом мне рассказывал сам Прокофьев.
Отец и мать Сережи были по-настоящему просвещенные люди. В доме было много книг, выписывались столичные журналы и газеты. Мария Григорьевна интересовалась театральной и музыкальной жизнью Москвы и Петербурга. Ежегодно из Москвы привозились в большом количестве ноты, которые обычно проигрывала сама Мария Григорьевна, после чего они поступали в распоряжение Сережи.
Отец – Сергей Алексеевич – большую часть дня проводил вне дома, в разъездах по обширной территории поместья, ведя непосредственное наблюдение за полевыми работами. Он был очень замкнутым, внешне суровым, молчаливым человеком. Но к Сереже он относился с глубокой нежностью. Видимо, он понимал незаурядную одаренность сына и верил в его будущее. Так же как и мать, он был очень требователен ко всему, что относилось к занятиям Сережи, добивался порядка и дисциплины в труде.
По воскресеньям иногда закладывалась коляска и мы всей семьей отправлялись в гости в соседние имения, расположенные за двадцать, тридцать километров от Сонцовки. Нередко предпринимались дальние прогулки верхом. В Сонцовке были отличные лошади.
Однажды во время такой прогулки со мной произошел неприятный случай. Голубь, на котором я обычно ездил, внезапно чего-то испугался и сбросил меня с седла. Картина моего «полета» в свою очередь испугала лошадь, на которой сидела Мария Григорьевна. Лошадь понесла, за ней с громким ржанием поскакал мой Голубь. К счастью, все обошлось благополучно. Марии Григорьевне удалось совладать со своей лошадью и даже поймать за уздечку Голубя. Когда она подъехала ко мне, я уже встал и, ощупав себя, убедился, что цел и невредим. Однако, признаюсь, с тех пор я уже больше в верховых прогулках не участвовал.
В доме Прокофьевых летом было довольно людно. Часто гостили родственники и друзья. Я помню там сестру хозяйки дома Татьяну Григорьевну, обычно приезжавшую на лето в Сонцовку из Петербурга. «Тетя Таня», как звал ее Сережа, была привлекательная, веселая, молодая женщина, богатая на всякие выдумки и интересные затеи. Она не раз принимала участие в наших верховых прогулках, с нею мы часто ездили за письмами на почту в Андреевку. Впоследствии, когда Сережа приехал в Петербург учиться, он некоторое время жил у тети Тани.
В просторных комнатах дома Прокофьевых всегда царили чистота и порядок. Пища была простая, вкусно приготовленная, продукты всегда самой первой свежести. Ежедневно Мария Григорьевна имела совещание с кухаркой и давала ей точные задания на следующий день. Во всем сказывался заботливый, требовательный и методический глаз хозяйки. При этом в доме не было никакого барства. Сережа водил тесную дружбу с крестьянскими мальчиками, они принимали деятельное участие во всех играх и театральных затеях. Без них не обходились и наши прогулки.
У меня почему-то сохранился в памяти диалог Сережи и его друга Кольки из ближней деревни: «Что такое врач?» – спрашивает Сережа. «А это хто много врёть», – отвечает Колька.
Много хороших, веселых минут проводили мы в обществе деревенских ребятишек. Очень любили прогулки по окрестным селам. Вечерами до нас доносились гармоничные звуки красивых украинских песен, распевавшихся возвращающимися с полевых работ крестьянами. Мне думается, эти ранние детские впечатления должны были глубоко запасть в душу чуткого ко всему прекрасному мальчика. Несомненно также, что эти детские музыкальные впечатления дали будущему композитору то глубокое и тонкое ощущение народного музыкального языка, которое так полно и ярко проявляется во многих его произведениях на всем протяжении творческого пути.