Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Главное, что их заботит, — это их паспорта и жилища, конфискованные автомобили и денежные вклады, сохранность тайн в их дневниках, утрата родины и вопрос, возможно ли еще публиковаться в Германии. Судя по всему, они воображают — или, по крайней мере, надеются, — будто их международная известность, их духовная и интеллектуальная «особость» послужат им защитой, словно Нобелевская премия папеньки всех их искупала в крови Нибелунгов, хотя куда больший вес имеет совсем другая, еврейская кровь их матери, что течет и у них в жилах.
В этом мае Томас Манн даже напишет письмо новому бонзе национал-социалистов в Мюнхене, генералу Францу Риттеру фон Эппу, который с апреля месяца исполняет обязанности «наместника рейха» в Баварии. Само письмо не сохранилось, однако некоторые пассажи в дневниках дают ясно понять, что в своем послании Томас Манн, многословно балансируя на грани «и нашим, и вашим», пытается прощупать почву: а нельзя ли ему всё-таки вернуться в Германию, и нет ли возможности разблокировать его счета, в конце концов кто, как не он, всегда горой стоял за немецкую культуру. Он всё еще не оставил надежду в конце июля отметить пятидесятилетие Кати всей семьей в их летнем доме в Ниде. И всё еще верит, будто победа национал-социалистов — просто краткий «приступ безумия», который скоро пройдет.
Неуязвимыми, судя по всему, считают себя и его тесть с тещей, уповая прежде всего на собственное богатство, а также на высокое общественное положение влиятельных меценатов в области культуры. И хотя в дневнике Хедвиг Прингсхайм с ужасом пишет о разгуле антисемитизма, о притеснениях евреев, о бойкоте их магазинов, тем не менее сама на пару с мужем в мае месяце как ни в чем не бывало отправится в гости к семейству Манн на южное побережье Франции, и более того — две недели спустя оба они, отдохнувшие и загорелые, поедут обратно в Мюнхен, в свои хоромы, прямиком в логово льва. Портье за стойкой гранд-отеля, рассчитывавший на длительное пребывание постояльцев, убедившись, что они действительно уезжают, удивленно спрашивает:
— Вы правда едете в Германию? Тогда, наверно, вы не в такой немилости, как господин Манн?
Нет, дедушка и бабушка Прингсхайм столько десятилетий пребывали в полнейшей милости у всех и вся, что немилости они себе даже представить не могут. Сколько людей в мае 1933 мечтают вырваться во Францию, уехать из страны. Но только не чета Прингсхайм! Они просто побывали на отдыхе в ласковом климате средиземноморского побережья.
Уже в июне им предстоит осознать, до чего они были наивны.
*
По соседству, у четы Фейхтвангер в отеле La Reserve, страх присутствует куда явственней. И сам Лион, известный писатель, и его жена Марта, оба евреи, еще до 1933 года, у себя в Берлине, имели возможность познакомиться с антисемитизмом во всей красе и никаких иллюзий относительно ближайшего развития событий в Германии не питают. Их дом в Груневальде, куда они лишь год назад въехали, после ремонта не успев даже толком обжиться, совсем недавно разграблен и разорен.
Что их спасает, так это дисциплина. Еще в Груневальде вся их жизнь строилась на строгом распорядке: работа, спорт, здоровое питание. Всеми мыслями — только вперед. И здесь, в изгнании, они продолжают в том же духе. Когда в семействе Манн еще только приступают к утреннему туалету, Фейхтвангеры уже давно на пляже — утренняя гимнастика.
В одноместном номере рядом с ними живет Лола Зернау, секретарша Фейхтвангера, приехавшая вместе с ними из Берлина.
От депрессии, опаснейшей болезни эмиграции, Фейхтвангера защищает безудержный эгоцентризм и мания величия. Всем и каждому, — обоим Маннам, Генриху и Томасу, но и Хедвиг Прингсхайм, — он подробно, сыпля цифрами, рассказывает, какими тиражами выходили его последние книги. И какие выйдут в зарубежных изданиях. И сколько он получит за сценарий, над которым как раз работает. «Фейхтвангер, — со знанием дела отметит Томас Манн после совместного чаепития, — занят исключительно собой».
Но это не вполне так. К примеру, в субботу, 20 мая, как узнаем мы из его дневника, он начал писать роман «Семья Опперман», но кроме того, в тот же день, успел переспать и с женой Мартой, и с секретаршей Лолой (на сей счет дневник его, к сожалению, донельзя досконален).
Через два дня, когда у него переклинит шею, жена Марта заявит ему, что это наверняка сифилис, который он подцепил от секретарши. Марта, полагает раздраженный супруг, «имеет обыкновение за всеми неприятными происшествиями обязательно подозревать чью-то „вину“» (черта, ему самому, очевидно, абсолютно не свойственная).
Но не успевает он ей возразить, как в дверь звонят. Это Томас и Генрих Манны надумали заглянуть. И как вам визит, господин Фейхтвангер? «Мило».
Только братья ушли, являются старшие дети Томаса, Клаус и Эрика. А этот визит вам как, господин Фейхтвангер? «Довольно мило». Такое вот, на всякий случай, подведение итогов в дневнике.
*
Кстати: «Великолепная погода, которой я, невзирая на всяческие каверзы самочувствия, всем сердцем готов восхищаться, продолжает держаться». Это уже к вопросу о состоянии Томаса Манна 24 мая на Средиземном море.
*
В Берлине Голо Манну и в самом деле удается спасти отцовские 60 000 рейхсмарок, переправив их за границу. В чем ему помогает Пьер Берто, сын Феликса Берто, французского друга Томаса Манна. Вдвоем им удается уговорить французского посла в Берлине — того самого Франсуа-Понсэ, который в феврале успел уведомить Генриха Манна о необходимости срочного бегства, — отдать распоряжение о доставке денег в Париж самолетом в вализе дипломатического курьера. Таким образом ему, Голо, невзирая на все препоны, удалось, как сам он с гордостью отмечает, на целую треть увеличить заграничные авуары семейства. «Для меня, — пишет он, — это было делом чести». Можно и еще кое-что добавить: он знал, что выполнение поручения позволит ему сильно подняться в иерархии отцовского признания. Так оно и вышло.
*
В Hôtel de la Tour Клаус Манн, давно уже поставивший крест на подобных мечтаниях, сидит у окна своего номера. Может, у него нет настроения видеть сегодня всё семейство, во всяком случае, он предпочел остаться у себя, так сказать, в своем личном изгнании. Перед ним на поблескивающей воде мягко покачиваются рыбацкие парусные лодки. Справа холм, по которому к нескольким, уже прячущимся в тени, незатейливым, но красивым виллам взбирается тропа, ведущая из Санари. По левую сторону — гряда холмов, выстроившихся живописно, будто напоказ и на заказ пейзажисту: плотно, гористо, хотя и с пологими склонами, на которых тут и там тоже лепятся дома. Справа, подальше в море, небольшой островок Иль-дез-Эмбье, перед ним маяк, уже посылающий свои всполохи в предвечернюю сумеречную мглу.
С тех пор, как они вместе с Аннемари задумали основать собственный эмигрантский журнал, Клауса прямо-таки одолевает творческий раж. Называться журнал будет Die Sammlung — «Собрание», коротко и ясно. Собрание лучших умов и чистых душ — для всех немцев, готовых как можно скорее объединиться.
Он пишет Стефану Цвейгу и Андре Жиду с просьбой о сотрудничестве. Намечает темы первых двух номеров.
А еще Клаус Манн ждет письма от Готфрида Бенна, своего кумира. Добрую дюжину его стихов он знает наизусть, бенновское поэтическое упоение упадком всегда захватывало его своим мощным магнетизмом. Умение сохранять себя, не ронять достоинства даже в падении. И вдруг, в эти майские дни, такой удар: Бенн переметнулся, он славит новое время, в своем эссе он услужливо расстилает перед национал-социалистами красную ковровую дорожку. У Клауса такое просто в голове не укладывается, для него это всё равно что духовного отца потерять, который всегда указывал и доказывал ему, что есть иной путь, что можно сочетать трепетную нежность чувства с беспощадностью взгляда, — совсем не так, как его кровный родитель. И вот теперь именно он, Бенн, позволил сделать