Побег из Собибора - Ричард Рашке

прибывал новый поезд, послал Зельму работать в лес. Хаим был очень испуган, потому что шансы на выживание под началом Гомерски были близки к нулю. Сначала Зельма двигалась за дровосеками и собирала ветки, которыми завешивали заборы. Но однажды Гомерски приказал ей оттащить в лагерь целый ствол сосны. Он знал, что голландские женщины не такие сильные, как привыкшие к деревенскому труду еврейки из Польши. Он любил наблюдать как они устают, слабеют и, в конце концов, падают. К счастью, поблизости оказался Френцель. Он увидел как Зельма сгибается под тяжестью дерева, отозвал Гомерски в сторону и улыбнулся девушке. На следующий день она снова пропалывала цветы.　

То что Френцель беспокоился о её судьбе, и его наглая улыбка, когда он с ней сталкивался, очень беспокоили Зельму, хотя он и не проявлял в отношении к ней никаких похотливых намерений. Никто из эсэсовцев или украинцев не занимался этими делами с женщинами Собибора, и никто не мог припомнить случая, чтобы кто-нибудь кроме обершарфюрера Пауля Гроса когда-либо изнасиловал еврейку. Нацисты держали для себя в офицерском городке дюжину русских проституток. Когда они уставали или надоедали немцам, их пристреливали и заменяли новыми. Украинцы держали своих женщин в пустующих хижинах за железнодорожной станцией.　

Даже несмотря на то, что Френцель спас ей жизнь, Зельма ненавидела его, и если бы могла, перерезала бы ему горло тем перочинным ножом, которым портила новые рубашки и простыни. Внимание, проявляемое к ней нацистом, было замечено многими. Зельма почувствовала, что некоторые её голландские друзья стали к ней относиться с подозрением, а польские евреи вообще перестали ей доверять.　

Хаим и Зельма стали настолько неразлучными, что Френцель начал называть их «жених и невеста». Они стояли рядом на перекличках, работали за соседними столами и гуляли по двору, держась за руки. Вечерами они обычно сидели в женском бараке и разговаривали. Зельма полюбила Хаима. Сначала она была только польщена тем, что такой известный и красивый мужчина выбрал именно её. Потом у неё появилось чувство благодарности за то, что он научил её правилам выживания, заботился о ней, оказывал ей моральную поддержку, не давая впасть в уныние. Он принёс ей водку и сало на её день рождения, до этого она никогда не выпивала и не ела свинины. Он предостерегал её от возможных ошибок, берёг её и всегда старался успокоить и приласкать. Хаим был её единственным убежищем в мире ужаса и жестокости. Только благодаря ему она не лишилась рассудка и её сердце не очерствело.　

Зельма поняла что любит Хаима, когда однажды увидела, как он идёт по двору под руку с одним из немногих польских евреев, которые ему ещё доверяли. Её охватил приступ ревности. «Он гомосексуалист», — сказала она Улле. В тот вечер она отказалась сидеть с ним рядом. Хаим бродил по лагерю, как будто он заболел тифом.　

«Что ты с ним сделала? — сказала ей, наконец, Улла. — Он не гомосексуалист. Просто польские мужчины так себя ведут». Зельма простила его.　

Они не спали вместе. Даже если бы они захотели, им было бы не найти уединённого места. Привилегированные евреи вроде Шломо могли использовать для любовных свиданий свои мастерские, где им удавалось соорудить приличные постели и держать запас водки и колбасы. А такие как Хаим и Зельма должны были удовлетворяться тем, что могут сидеть рядом и держать друг друга за руку.　

Хаим заплатил свою цену за любовь к Зельме. Польские евреи, составлявшие большинство рабочей силы в лагере, не доверяли голландским. Это объяснялось культурными различиями. Голландцы были социально более современными и менее ортодоксальными, и, что ещё важнее, только некоторые из них знали идиш. В Собиборе всегда находились люди, как мужчины, так и женщины, кто не выдерживал ужасов ежедневной жизни и был готов на что угодно, чтобы добиться хотя бы временного расположения эсэсовцев. Поскольку польские евреи не знали голландского языка, они избегали их как могли. Это недоверие коснулось и Хаима. У него ещё оставалось несколько близких друзей, но большинство бывших знакомых стало его сторониться. Они опасались, что содержание их бесед он передаст Зельме. А ей они совершенно не доверяли. Разве она не голландка? Разве Френцель не улыбается ей при любой возможности?

Весна 1943 г.

Тойви должен был принять решение, определяющее его дальнейшую судьбу. Нацист с круглым лицом, весёлой улыбкой и комплекцией мясника громко кричал: «Женщины и дети налево. Мужчины направо!». Хотя ему было уже пятнадцать лет, Тойви был маленького роста, выглядел совсем по-детски и мог сойти за ребёнка или за маленького мальчика. Что он должен был делать? Оставаться вместе с мамой, с которой он и раньше проводил большую часть времени, или держаться за отца?　

Тойви уже девять месяцев знал, что немцы убивают евреев, которых они увозят в Белжец. Как и в Пясках, жители его родного города Избицы заплатили католику чтобы узнать, что происходит в этом лагере. Но евреи Избицы не знали, что газовые камеры в Белжеце были демонтированы ещё несколько месяцев назад, потому что всех узников заставили раскапывать траншеи, вытаскивать оттуда сотни тысяч убитых и сжигать их. Теперь главным местом для истребления евреев, живущих южнее Варшавы, стал Собибор.　

Когда Тойви увидел поднимавшийся в небо дым и почувствовал сладковатый запах в воздухе, он понял, что в Собиборе евреев убивают в газовых камерах и потом сжигают точно так же, как это делается в Белжеце. И он решил, что независимо оттого, что собираются сделать с ним нацисты, у него будет больше шансов остаться в живых, если он будет рядом с отцом. Он прошептал это матери и перешёл к мужчинам.　

Обершарфюрер Карл Френцель шёл вдоль колонны, рассматривая новых евреев. Иногда, если его глаза замечали крепкого, чисто одетого, розовощёкого человека, он останавливался и спрашивал его: «Ты! Чем занимаешься? Какая у тебя профессия?» Нацисты всё ещё расширяли Собибор и нуждались в хороших рабочих. Тойви слышал, как евреи впереди него отвечали: «Сапожник… Плотник… Я портной». Тойви не знал, кого ищет толстый нацист. Евреи сзади него стали толкаться, чтобы оказаться поближе к обершарфюреру. Тойви старался удержать своё место. Но что делать, если нацист не заметит его? Ведь он совсем маленького роста и очень худой. И что он должен делать, если нацист его заметит?　

У Тойви не было профессии. Его отец владел в Избице винным магазином, а мать была школьной учительницей. И хотя Тойви ещё не научился никакому ремеслу, он знал, что нацист обратит на него внимание.